Низко нагибает – словно боднуться с покойным родителем – косматую голову:

– А я сработаю, мамка!

– Ты-то – ага! На калитке своротка перетёрлась, сколь раз напоминала – ка-ак об стенку горох! Так что сиди уж! – Машет рукой, будто мух отгоняет, а у самой брезжит в груди: сделает сын!

– И сработаю! Возьму весной у Петра Глебыча лодку, досок наплавлю: сколько добрых досок несёт по речке?! Это пилорамы в городе размывает!..

Внезапно и с глубоким беспокойством:

– А вода есь в бочке?

– Есь на питьё… Да тоже – пить! Нынче заглянула: пиявка ползает по дну… А почему спрашиваешь?

– Ноги зудятся. Наверно, от шерстяных носков.

– Дак завтре баня!

Сопит, соображает.

– Где кусок линолюма, тот раз я приносил? Мне Клава давала, у них оставалося после ремонта…

– Там.

– Где там?

– Ну там же!

– А-а! Я тогда из него стельки вырежу. От них не потеешь.

– Мне тоже вырежи! Валенок-то с левой ноги износился на пятке, я ваткой заткнула – а чё толку? Кинулась полы подтереть, пока тебя нет, а потом воду выносила за угол… Вот и потеряла!

– Вырежу, ну! Сказал же!

И уже собирается:

– Пойду! Не могу я так…

– На ночь глядя?! Там и прорубь-то замело!