– И туда дошло. Но бог с ней, с управой, за последний год мои косточки там и перемыли, и выполоскали. Меня другое бесит – какого дьявола мои теперешние коллеги носятся с этой писаниной?

– Неужели поверили?

– Нет, конечно, последним идиотом надо быть, чтобы поверить в такую галиматью. Но не нравится мне это.

– Кому такое понравится.

– Эта стерва не остановится. Она и Ленке на службу может написать.

– Кто ее знает?.. От нее все можно ожидать. Она и мне подарочек приподнесла. Потребовала шестьсот рублей за мебель.

– Какую еще мебель?

Гена рассказывает историю появления в его комнате полированной «стенки».

– С мастерами, значит, договорилась. – Борис заходится плачущим смехом. – Ну молодец, эти полки я сгородил три года назад. И полировки я натаскал. Помнишь, в управе ремонт делали? Смотрю, Тарасов прикручивает к багажнику что-то плоское, завернутое в бумагу. А я что – хуже его? Собирался закрыть, да руки не дошли.

– Значит, полировка ворованная?

– Ты имеешь в виду, есть ли на нее документы? Есть, Генаша, Надежда такие штучки наперед видит. Но городьбу начинал я, уже и дверцы напилил, они на балконе лежали, шарниров достать не мог.

– Я сразу понял, чья работа. Фасад еще туда-сюда, а внутри как в дачной времянке. В деревне сортиры лучше отделывают. Привыкли заботиться о внешнем лоске. Да что теперь говорить, я разобрал по досточке и сложил у нее под дверью эти шестьсот рублей.

– Слушай, ты молодчина! Лучше с ней не связываться.

– Поздно предупреждаешь – уже связался. Теперь надо думать, как развязаться.

Гена специально задевает Бориса, но тот упорно не замечает уколов и переводит разговор на свои беды.

– Коварная баба. Откуда что взялось. Последняя телега, например. Зачем? Все, что хотела, получила. Все ей оставил. Вроде бы и успокоиться пора. Какая ей польза от моих неприятностей? Выживет меня с работы, уйду в какую-нибудь шарагу, и станет она получать тридцать рублей по исполнительному листу.

– В будущее смотрит. Алименты все равно скоро кончатся, четыре года она перебьется, а дальше ты один будешь страдать.

– Вот именно, кровная месть…

И вид Бориса, и голос его – откровенная мольба о сострадании. Но у Гены ни сострадания, ни жалости. Не верит он ему. Пусть рассказывает другим про свои несчастья и перед другими разыгрывает из себя жертву, перед теми, кто не видит, что жертва эта прежде всего рассчитывается за собственные удовольствия. Но с какой стати за эти удовольствия должен платить он, Гена?

Борис продолжает свои излияния. А Гена прислушивается к шагам в коридоре. Ему почему-то кажется, что с минуты на минуту должна ворваться Надежда Александровна, не может она не приехать, не в ее это характере. Влетит она, разъяренная, и увидит муженька, то-то выйдет разговорчик, будет чего и посмотреть, и послушать, и прояснить кое-что можно будет.