— Почему? — умудряюсь я спросить у Джереми, хотя, конечно, это он должен бы задать мне такой вопрос. Но я, конечно, имею в виду нечто вроде: «Почему я не знала, что ты приезжаешь, и как ты оказался в этой кухне?» Джереми не отвечает. Кто-то из женщин пытается помочь мне подняться, но тоже поскальзывается и падает рядом со мной в индюшачий жир. Мне хочется расхохотаться от мысли, что моя индейка, возможно, окончательно доконает всю вечернику: пытаясь спасти тех, кто уже упал, все попадают тоже, хорошенько вываляются в жире, и таким образом у нас выйдет худшее в американской истории празднование Дня благодарения.

На лице Джереми написано: «Ты самый гадкий человек в мире».

А потом он уходит.

— Подожди! — говорю я, хотя, может, меня и не слышно толком из-за царящих вокруг шума, боли и безумия. Еще два гостя поскальзываются на жире, кто-то отслеживает его путь по кухне, а Бедфорд лакает мясной сок. Я слышу, как Джессика и Эндрю спорят у кухонного стола.

Я все-таки поднимаюсь и устремляюсь в сторону коридора. Каждый шаг сопровождает адская боль, потом мимо меня проносится Бедфорд с индейкой в зубах, за ним кто-то гонится, но мне нет до этого дела. Я хромаю в прихожую, вижу Джереми, который направляется к входной двери, и прошу его:

— Пожалуйста, давай пойдем куда-нибудь и поговорим.

— Разве тут есть о чем разговаривать? — спрашивает он. — Мне кажется, я ухватил суть происходящего.

— Давай выйдем на крыльцо, — прошу я его, и мы выходим на улицу, где все еще вяло идет дождь, превратившийся в серую, депрессивную, навевающую мысли о конце света морось. Мне все равно. Я и так целиком, вместе с волосами, перемазана в индюшачьем жире, к которому кое-где прилипли мясные волокна, боль в бедре просто убивает, и мне кажется, что после удара об стол на голове растет здоровенная шишка.

Но все это ничто по сравнению с Джереми, глаза которого похожи на черные дыры посреди лица; и я вижу, что его руки, большие, опытные руки физиотерапевта, в буквальном смысле дрожат.

Я сломала этого человека.

Снова сломала.

— Поговори со мной, — прошу я. — Давай, выскажи все. Вперед.

Он качает головой. У меня нет сил на него смотреть.

— Нечего тут… я просто в шоке, — говорит он.

— Нет. Пожалуйста, выговорись.

Он вздыхает и оглядывается по сторонам. Я вижу, как он фиксирует в сознании всю эту дождливую, безотрадную картину. Потом его взгляд возвращается ко мне, и он говорит тихим голосом:

— За то время, что ты в Бруклине, мы с тобой созванивались раз пятьдесят, и тебе даже не пришло в голову упомянуть, что твой бывший тоже здесь? Ни единого разу?