От групп, находившихся на нижних ступенях социальной лестницы, государство требовало неоплачиваемых услуг, выполнение которых регулировалось давними традициями коллективной ответственности; при этом в ходе судебных процессов и социального взаимодействия оно давало достаточно милостей и щедрот, чтобы поддерживать миф о справедливом царе. Московским властям постоянно приходилось прибегать к содействию покоренных народов. Строительство империи было долгим и разнохарактерным процессом; на то, чтобы отодвинуть границы или утвердить власть центра на местах, уходили десятилетия. Требовалось подавлять часто вспыхивавшие восстания, привлекать элиты к сотрудничеству, действовать таким образом, чтобы население приспособилось к имперской власти. Следовало налаживать отношения с местными жителями, брать их на службу в качестве переводчиков, чиновников, казаков. Государство всецело зависело от того, насколько минималистичной будет «политика различий». Было необходимо создать подходящую для всех идеологическую модель, в центре которой находился царь – великодушный патриархальный отец всего своего народа. Кроме того, имперское строительство подразумевало, по крайней мере, для высшей элиты – и в значительно большей мере после петровских реформ, – что имперская идентичность определяется европейской культурой, европейским образованием, европейской одеждой, европейскими привычками. Каждая «евразийская империя» и каждая «империя различий» имела свои особенности, но такой подход к политическому контролю хорошо сработал в случае России.

Рассказывая о России как империи, мы не употребляли по отношению к ней других общепринятых понятий, таких как деспотизм. С нашей точки зрения, это было самодержавное государство – с неделимым суверенитетом, исходящим от единственного монарха, – и мы выясняли, каким образом функционировала самодержавная власть. В XVI–XVII веках Россия смогла сохранять контроль над своими отдаленными владениями – вплоть до Тихого океана, – а в начале XVII века, кроме того, справилась с династическим кризисом, чуть не оказавшимся для нее роковым. Сибирские меха обеспечили приток средств, и Россия начала медленное продвижение в степь, создавая во всей стране стабильно работавшие, хотя и крайне несложные органы власти. В XVIII веке Россия сделалась богатой и сильной в военном отношении империей, не уступая в некоторых важных сферах другим крупным державам. Как Александр Мартин, так и Доминик Ливен отмечают, что многие екатерининские реформы – в частности направленные на усовершенствование коммуникаций, развитие городов, преобразование армии, диверсификацию экономики – соответствовали тому, что делалось в Европе в это же время. Наряду с Алексеем Миллером они указывают, однако, что эти успехи не следует преувеличивать. Достижения России вскоре померкли на фоне стремительной индустриализации европейских стран в XIX веке. России мешали крепостническая экономика, неудовлетворительная инфраструктура, самодержавное правление, становившееся все менее гибким. Во многих отношениях успехи России как империи – геополитические достижения, внутренние институты, экономическая динамика – достигли своего максимума на рубеже XVIII и XIX веков. Нельзя также не отметить, что создание и сохранение империи осуществлялись за счет насильственных завоеваний, жесточайшего крепостничества, нищеты и несвободы основной массы населения. В какой-то мере данное утверждение можно отнести к любой стране мира в тот период – к Америке с ее рабством, к европейским колониальным империям, основанным на рабовладении, к Османской империи с ее системой «девширме» (изъятие мальчиков из христианских семей для службы при дворе, что способствовало активной работорговле), – но от этого оно не становится менее верным.