Лабецкий с трудом сел на носилках.

— Что? — Спросил фельдшер в окошко.

— Мне бы выйти…

Машина остановилась. Фельдшер помог Лабецкому выйти, проводил до обочины, постоял тактично в стороне. Лабецкому не хотелось сразу возвращаться в душную машину. Он ещё долго кашлял, сплёвывая полным ртом свои палочки Коха на стылую осеннюю дорогу.

Фельдшер снова полез в кабину.

— Скоро приедем, — проговорил он в окошко салона. — Ещё немного осталось…

За окном быстро темнело. Осенью темнеет слишком быстро, и сразу становится как-то тоскливо. Наша старая больница полна жизни днём, но вечером всегда затихает. На дежурствах тупо смотришь телевизор, или читаешь что-нибудь простенькое — на серьёзной книге не сосредоточиться, всё время что-то отвлекает. Я взглянула на старые механические часы, висевшие на стене моего кабинета ещё со времён царя Гороха. Циферблат давно стал грязно-жёлтым, и стрелки погнулись, но ходят минута в минуту, и на том спасибо. Скоро ужин, потом больные усядутся до отбоя перед телевизором, может быть, человека два — три заглянут в ординаторскую поговорить о себе с заведующей отделением, иногда просто так, только чтобы поболтать. … Чего только не услышишь в такие моменты, каких только историй не наслушаешься! Среди наших больных такие любопытные личности попадаются! Я о жизни в тюрьме и в лагерях столько знаю, что с любым уголовником могу опытом поделиться… Лечатся здесь очень долго, и за это время между врачом и больным устанавливаются какие-то особые отношения, их трудно определить словами. Если человек тебе и в тебя поверит, если за долгие месяцы лечения между вами установятся вот эти особенные дружески-родственные отношения, то и туберкулёзный процесс благоприятнее пойдёт. За это я и люблю свою профессию фтизиатра. Ни в одной медицинской специальности таких отношений между врачом и больным не бывает.

Совсем не читалось. Я отложила свежую газету и вышла в коридор.

На сестринском посту сидела Наталья, в своей любимой позе верхом на собственной ноге, сложив её перочинным ножичком, и читала очередной дурацкий детектив. Может быть, и не дурацкий, но представить Наталью с какой-нибудь другой книжкой в руках просто невозможно. В это время дневная работа медсестры закончена, теперь только перед сном надо выполнить вечерние назначения: кому-то уколы, кому-то капельницы, кому-то таблетки… Ходячие больные ушли в столовую на ужин, в коридоре пусто и тихо, можно и почитать. Наталья так увлеклась, изредка перелистывая страницы книги левой рукой, на которой не было двух пальцев, что не заметила, как я подошла. Сколько лет я её знаю? Мне кажется, всю свою сознательную жизнь. Она всего на несколько лет меня старше, когда-то мы вместе работали на станции «Скорой помощи». Муж Натальи Алексей дома бывал редко: плавал на рыболовецком судне. Я, тогда ещё человек не обременённый семейными хлопотами, с удовольствием возилась с её дочуркой Алёнкой, которую она мне по-соседски частенько подкидывала иногда на несколько часов, а то и на ночь, когда мы дежурили в разные смены. Она и на работу дочку часто приводила. Алёнка у нас на станции была чем-то вроде сына полка, её все любили от водителей до врачей… Какая очаровательная девочка была! Глазки зелёные, умненькие, и такие томные, а ресницы… До сих пор очень тяжело о ней вспоминать…