Лекси каждый месяц тратит по сто тридцать долларов на тренажерный зал, говорит, это инвестиция. Но в этих твоих «сахарницах» под инвестициями, кажется, понимают нечто другое – добавляет она.

Вся такая свежая, собранная. За время обеденного перерыва трижды обходит кругом здание «Голдман». А я вся так и киплю. Рассказываю ей о своей идее.

Чего ты так тараторишь? – говорит она. Давай помедленней. Мне приходится прикусить кулак, чтобы ненароком ее не перебить. Всем нам иногда приходят в голову такие мысли, продолжает она. В теории, пока ты с ними не спишь, все вроде как нормально, но не надо забывать, что в обществе это занятие стигматизировано. К тому же нужно думать о будущем.

От мысли, что меня должно беспокоить какое-то мифическое будущее, я разражаюсь хохотом, и Лекси шикает на меня. Я как раз собиралась кое-что тебе рассказать. Мы тут бронировали поездку на время отпуска, и я вдруг поняла, что ни одна из женщин сама за себя не платит. Или вот, допустим, идем мы куда-то ужинать большой компанией. И, если я с парнем, то мы с ним единственная пара, которая оплачивает счет пополам. Ну, я порасспрашивала в дамской комнате, и оказалось, что абсолютно за всех девушек платят мужики.

Этакий налог на красоту? А я однажды читала статью про жен из Верхнего Ист-Сайда, так им мужья дают денег, когда дети в школах получают пятерки.

Лекси потрясенно молчит. Мне просто интересно, а если женщина хочет маникюр сделать или пообедать с подругами, она тоже у мужа денег просит? Или мужчина платит, только когда они вместе куда-то идут?

Я обдумываю ее слова. А, может, все дело в том, что, если бы твои коллеги из «Голдман» встречались только с самодостаточными женщинами, получилась бы слишком маленькая выборка?

Я уж лучше буду нищей, чем зависимой, фыркает Лекси.

Но ты-то как раз, к счастью, богачка, отзываюсь я.

И все же фантазировать об этом и на самом деле этим заниматься – не одно и то же, посерьезнев, продолжает Лекси. Судя по голосу, она уже заканчивает третий круг. Если ты все твердо решила, пообещай мне кое-что, пообещай, что не станешь нарушать золотое правило – спать с ними нельзя! Иначе получится подмена понятий.

Я даю ей обещание, а сама скрещиваю пальцы за спиной. Нет уж, я на все пойду, такого натворю, чего Эзра и представить себе не мог.

* * *

Вечером мы с Нэнси сидим на диване и едим лапшу. После пары ложек у меня появляется какое-то странное ощущение, словно в теле слишком много крови. Нэнси нарезает красный и зеленый перцы, и они блестят, как раздавленные насекомые. Она все ругает дурацкое устройство библиотечного архива, а я методично набиваю рот лапшой. Стараюсь не делать лишних движений, просто орудую палочками. Нэнси глаз с меня не сводит. Я пытаюсь изобразить безмятежность, но мысли мои порхают бог знает где. Покончив с жалобами, Нэнси спрашивает, как дела у меня. Я начинаю рассказывать, а она тем временем ест и только раз отрывается от тарелки, чтобы сходить на кухню за солью, хотя лапша и так щедро сдобрена соевым соусом.