В Париже я не так счастлива, ведь в школе учиться трудно, и мне постоянно напоминают, что я тупица. К тому же мамà часто выезжает с друзьями, и я редко вижу ее, а если и вижу, то она мне не рада. Читает нотации по поводу всех моих изъянов: большого носа, как у папà, плохой учебы, робости, тупости.

Дядя Пьер, когда он дома, никогда не вызывает у меня ощущения, что я тупая. Он относится ко мне как к нормальному человеку, почти как к взрослой. В этом году, после долгих моих упрашиваний, он наконец решил, что я достаточно большая и можно рассказать мне, как он потерял на войне руку.

— Иди сюда, малышка, садись ко мне на колени, — сказал он. — И я расскажу тебе историю о моей потерянной руке.

Когда я уютно устроилась у него на коленях, он начал голосом сказителя:

— Случилось это в конце мая восемнадцатого года, на исходе весны, под чудесным голубым небом, испещренным белыми облачками. Когда готовишься к боевому вылету, радуешься такому погожему дню, ведь никогда не знаешь, вдруг он последний. Мой добрый друг и товарищ Клод де Монришар и я поднялись на своих «спадах» с аэродрома Ле-Плесси-Бельвиль. За нами следовали еще два или три аэроплана нашей эскадрильи. Когда мы подлетели к линии фронта, Монришар был впереди меня и примерно на шесть-семь сотен метров ниже. Неожиданно я увидел шесть бошевских «фоккеров»-истребителей, они появились из облака прямо над ним. Один немедля сел Клоду на хвост и открыл огонь. Я понимал, что, хотя мой друг будет защищаться как черт, численный перевес за ними — шесть к одному — и они почти наверняка подобьют его. Я подумал, что сумею сбить два самых верхних аэроплана, однако Клода это не спасет, потому что остальные будут уже слишком близко. Нет, если я хочу спасти друга, надо сперва сбить бошей, которые у него на хвосте. И я пошел в пике. И тут заметил еще шесть «фоккеров» с черными крестами, вынырнувших из другого облака надо мной. То есть их было двенадцать… двенадцать против нас двоих! Нам крышка. Но если уж я умру, пусть они подороже заплатят за мою жизнь. Теперь я был на хвосте у боша, который преследовал Клода, и дал пулеметную очередь. Я не знал, достал его или нет, но подумал, что достал, потому что он резко взял влево. Я — за ним, и, как раз когда я дал вторую очередь, правую руку пронзила боль, меня будто дубинкой огрели. Рука мгновенно онемела, я не мог ею пошевелить. Отпустил рычаг и левой рукой встряхнул правую, хотел посмотреть, можно ли ее оживить. На меня хлынула струя крови, и я понял, что пуля повредила артерию.

Дядя Пьер сделал драматическую паузу. Я смотрела на него во все глаза, зачарованная рассказом. И мне даже в голову не пришло, что, раз я сижу сейчас у него на коленях, он, стало быть, остался жив.