Под конец снова свезло. Нас пригнала досмотреть третий зал третьего этажа добрая смотрительница второго, и я нашла в картине золотой осени другого Куинджи – неожиданно разбросанного, кричащего об урожае цвета. А по выходе из музея в ближайшем переулке Самс встретился с мечтой – громадной грохочущей бетономешалкой, которая бетономешала проходу наряду с дорожными заграждениями.

Сегодня нам так же крупно повезло с экскаватором, найденным в журнале «Московское наследие», – очень похожем на журнал «Наше наследие», который мама выписывала, а я, кажется, не выбросила, – в Манеже лежали два номера на халяву, и я взяла их в счет того, что нас уже и так обобрали, заставив купить на Самсона, как уже самостоятельно ходящего зрителя, льготный билет за двести пятьдесят рублей. Свой электронный за пятьсот я распечатала дома. За сложившуюся сумму мы получили ретроспективу картин из интернет-статьи про Фриду, которую я почитала заранее и ужасно впечатлилась и образами ее, и, конечно, биографией, а главное, гениальной фразой, наполненной всей прожитой жизнью: в статье говорилось, что незадолго до смерти Фрида записала, мол, надеюсь, я умру до конца и больше сюда не вернусь.

То ли из-за освещения, заставляющего картины светиться, будто электронные, то ли из-за неожиданно малого, после Третьяковских размахов, их размера, меня не покидало чувство, что я пришла вживую поскроллить обзор из интернета. Тем более что, судя даже по вступительным фото, где художница на фоне своих картин, Фриду показали не всю, к тому же в декорациях монументального Риверы – мне объяснили, что художник выставлен по синему борту, а художница по красному, – такой бесхитростно гендерной маркировкой на экспозиции облегчили мне поиски обезьянок и сломанных колонн, которые, впрочем, искались с трудом.

Ривера подавлял, и я глядела на него с предубеждением, подхваченным тут же: когда я собирала в смартфон коллекцию его прямо из русских сказок щекастых детей в пушистых шапках и на санях, кто-то позади обронил, что, мол, так разрисовывают стены в детских садиках. Самсона, впрочем, легко было покорить мелькнувшим хвостом жизни в образе пары гусей на картине громоздящегося города, а меня – громадными индейскими шахматами.

Что же до Фриды Кало, то я еще по интернету привязалась к ее «Автобусу» – картине разноликого ожидания, которая, как было сказано, показывала судьбу художницы за миг до переломившей ее автокатастрофы, – и думала, что, будь ее творчество коллекцией вот таких наивных, маленьких и ярких бытовых картинок, Самса на нее я водила бы, не задумываясь. Впрочем, к самым кровавым образам женской утраты он отнесся с глубоким спокойствием, да и я почувствовала, что в интернете они меня задели куда сильнее, чем здесь, где еще поди присмотрись и догадайся, что там мелко и пугающе изображено.