В Берлине они седьмой месяц. Приехали сразу после трагедии – в марте застрелили Владимира Дмитриевича Набокова.

Тонкое белье. Новые шляпки. Меховое манто. Тепло. Тихо.

Горничная подает завтрак – свежий кофе с теплым молоком. Блинчики со сметаной. Яйца всмятку. Как заставить себя есть, а не откладывать «девочкам на потом»?

Девочки первое время не понимали, что может быть так много еды. Что еда может быть всегда. Съедали всё и снова бежали на кухню.

– Ты их дурно воспитала. Порядочным барышням не место на кухне, – упрекает ее мать.

Анна не отвечает. Объяснять матери, проведшей эти два года в Ницце и Берлине – в жизни скромнее, чем прежде, но «не ниже положенного уровня», – объяснять матери с ее «положенным уровнем», как она и девочки жили, что ели – бесполезно.

Все эти годы Анна думала, что, когда наконец встретится с родными, будет долго-долго, подробно-подробно рассказывать, что им пришлось пережить. В первые месяцы разлуки перед сном мысленно рассказывала всё происходящее мужу. А встретились – и сказать ничего не может. Не может она ничего рассказать. И девочки не могут.

К новой жизни привыкают сложно. Все.

У Машеньки не получается называть Анну мамой.

У Ирочки не получается называть Дмитрия Дмитриевича папой.

Первые недели в Берлине Ирочка всё время задает два вопроса: «Когда поедем домой?» и «Где Кирилл?». В ответ на вскинутую матерью бровь Анна объясняет, что в Петрограде «уплотнение». Мать не понимает, что это такое, как это может быть, чтобы в твоей квартире жили еще какие-то люди? Анна продолжает, что их подселили в квартиру профессора Елизарова, которого знал отец и Дмитрий Дмитриевич должен знать, что девочки подружились и со старым профессором, и с его взрослым сыном.

Оля и Ира жмутся к Анне. Маша жмется то к бабушке, то к отцу.

– Время лечит, – говорит муж. – Нужно дать девочкам время.

Время лечит…

Муж за эти два года постарел. Или она просто забыла его.

Хочет погладить Машеньку по голове, девочка отшатывается в сторону. Прикосновения загрубевших подушечек пальцев Анны дочери неприятны.

– Что у тебя с руками?! – Мать вызывает к ней лучшую берлинскую маникюршу из дорогого салона на Курфюрстендамм. – У приличной женщины не может быть таких рук!

У приличной женщины в этой жизни не может быть таких рук. Доивших корову Лушку. Стиравших белье в холодной воде. Коловших дрова. Чистивших мерзлую картошку и вонючую воблу.

У приличной женщины не может быть таких рук. И такой прошлой жизни быть не может. Жизни, о которой не получается рассказать тем, кто до этого был ее самыми близкими людьми – мужу и матери.