– Маяковский! Мамочка! Это же сам Маяковский! – Олюшка, увлеченная теперь стихами на русском, тянет ее за руку.
И верно, Маяковский. В ДИСКе его вечер Анна не застала. Видела еще до войны в той старой жизни в «Бродячей собаке», он был тогда в желтой рубахе. Теперь он в приличном костюме. Элегантен и высок. Как Кир… Высок.
Дает интервью местной прессе. В гуле посетителей слышны отдельные его фразы:
– По такой выставке нельзя судить о том, что делается в России! Главная наша сила не в картинах, даже очень хороших, может быть, а в той новой организации искусства, главным образом школы, промышленности, профдвижения, которая дает нашему искусству новое, не известное Европе движение.
Пылок. Резок.
– Пытающаяся отстраниться от нас политически Европа не в силах сдерживать интереса к России, старается дать выход этому интересу, открывая отдушины искусства…
Ирочке Маяковский не интересен. Маше тоже. Тянут ее смотреть картины. Но с ее животом поспевать за девочками пяти и десяти лет ей не под силу. Догоняет дочек как может. Муж с матерью отстают.
Останавливаются возле плакатов. Агитационных. Таких, как рисовал в Алупке Савва. И за которые офицер Деникинской армии Николай Константиниди расстрелял его.
Теперь те, кто выехал из Крыма вместе с матерью и с мужем и позже при Деникине и с врангелевской эвакуацией, теперь они, расстреливавшие и сочувствовавшие, обсуждают искусство. А труп Саввы давно изъеден рыбами.
Девочки тянут ее дальше, а она не может двинуться с места. Долго стоит перед плакатами, видение не отпускает. В какой-то из авангардистских работ ей чудится Саввина манера – проступающие из ниоткуда фигуры и линии. Алые губы, превращающиеся в кровавое солнце на закате. Театр теней. Тающих в этой чужой, непонятной для всех жизни.
И шальная надежда – а вдруг!
Вдруг на этом рисунке его подпись! Как он манерно всегда подписывался
– Ан. Волков, – читает подпись под рисунком Маша. – Париж. 1922 год.
Чудес не бывает. Но Анна стоит, всматривается в эти линии, столь похожие на Саввины с тех его рисунков, которые она спрятала в жестяной коробке от детской железной дороги на крымском обрыве рядом с могилой Антипа Второго.
Девочки тянут дальше за обе руки.
– Найдем папочку! – Маша за эти годы так привыкла к мужу, без отца и нескольких минут прожить не может. Это понятно, но грустно для Анны.