Разумеется, Сталин был параноиком, писала Стронг в той же книге, потому что «враг пробрался в самую цитадель руководства» и «никто уже не понимал, кто предан партии, а кто предатель». После того, как несколько хороших сотрудников редакции Moscow News были арестованы, Михаил Бородин заверил Стронг в том, что невиновных рано или поздно обязательно выпустят. Но потом арестовали самого Бородина – и его ждала смерть в лагере на Дальнем Востоке[676].

Худшее, что Стронг сказала о Сталине, – это что он попрал права советских граждан, которые ранее сам же и гарантировал им, хотя «считал, что тем самым спасает революцию». Урок из этого следовало извлечь такой:

Никого нельзя обожествлять так, как обожествили Сталина… Вечная бдительность – такова цена свободы и справедливости, и не только при капитализме, но и, даже в большей степени, при социализме.

Никого нельзя обожествлять так, как обожествили Сталина… Вечная бдительность – такова цена свободы и справедливости, и не только при капитализме, но и, даже в большей степени, при социализме.

Как и Кеннелл, Стронг возлагала надежды на молодое поколение: в 1960-е, уже на склоне лет, она посылала деньги организации «Студенты за демократическое общество» и хвалила «Черных пантер». Сегодня же историки едва удостаивают ее беглого взгляда. «Вездесущая наемная писака-сталинистка» – и этим все сказано[677],[678].

Сталинистами обзывали всех левых, кто не выступал с публичными осуждениями Советского Союза. Если откровения из советских архивов и расшифровки проекта «Венона» восхвалялись как повод переосмыслить обвинения историков в адрес маккартизма, то впору задуматься: что же можно сказать о нашем нынешнем времени (тем более, живя в эту пору), глядя на прошлое сквозь призму этих уже не новых откровений и применяя их к судьбам женщин, живших в 1960-е и 1970-е? В 1978 году Лиллиан Хеллман признавалась, что, «увы, с большим запозданием поверила в существование политических и интеллектуальных преследований при Сталине», но все равно утверждала, что не действовала «ни по чьей указке». В мемуарах Хеллман вновь возвращается к своим поездкам в СССР и дает понять, что в ту пору она критически мыслила в куда большей степени, чем показывала[679].

Похожим образом дело обстояло и с Хербст: вспоминая тридцать лет спустя свою поездку в Харьков на съезд писателей, она замечала, что ее встревожило отсутствие многих известных писателей, а еще то, что идейной верности придается большее значение, чем литературному мастерству. Но этих критических замечаний нет в репортажах, которые она опубликовала сразу же после посещения съезда в 1930 году. Обращая на это внимание, я все равно чувствую, что меня трогают такие ее слова: