Теперь, конечно, первое, что мы хотим сказать, – это что подход, используемый в этой книге, не требует постоянного реального чувства. Он лишь предполагает, чтобы достаточное количество людей испытывало достаточно эмоций достаточный промежуток времени, и для измерения всего этого не будет точных показателей. Но вполне можно ожидать, что некоторых (и даже многих) людей не тронет Мемориал ветеранов войны во Вьетнаме, они никогда не будут наслаждаться своими поездками в Миллениум-парк и т. д. Некоторые люди больше, чем другие, похожи на похитителей тел (просто имитирующих движения), особенно в своей гражданской жизни. И даже эмоционально отзывчивые люди не всегда такие – они тоже могут переживать апатию или быть невнимательными. Более того, любовь бывает самых разных видов, поэтому мы говорим о семье чувств, а не об одной эмоции.

Далее, мы можем сказать, что на самом деле такая концепция публичных эмоций, основанная на идее похитителей тел, не сработает. Нам не надо настаивать на внутренне присущей ценности эмоций, чтобы иметь веские причины стремиться к культуре, в которой люди не просто имитируют действия заботы друг о друге. То, что объединяет людей, должно быть более реальным, чем имитация, иначе сила эгоизма возьмет верх. Следовательно, наш вопрос скорее теоретический, нежели практический.

Тем не менее этот вопрос кажется важным. Идеалы реальны. Даже если нам не удастся их достичь, они задают направление нашего поиска. Так в чем же наш идеал хорошего гражданина? Представляем ли мы хорошего гражданина как безупречно имитирующего любовь похитителя тел или как человека, который действительно испытывает любовь? Этот вопрос, который Айрис Мердок давным-давно задала о личной добродетели, также имеет значение для политической жизни. Мердок говорила о свекрови М., которая недолюбливает свою невестку Д.[607] Свекровь считает Д. дерзкой, вульгарной и раздражающей. Будучи очень воспитанной женщиной, М. скрывает эти чувства и суждения, и Мердок утверждает, что это сокрытие полностью успешно: что касается внешнего поведения, М. ведет себя точно так же, как если бы она любила Д. Но она ее вообще не любит. Тем не менее М. понимает, что ее суждения – следствия ее недостойных черт (классовых предрассудков, личной зависти), и ставит перед собой задачу относиться к Д. «справедливо и с любовью», чтобы со временем действительно относиться к ней так, как она делала вид, что к ней относится.

Тезис Мердок, который я поддерживаю, заключается в том, что это внутреннее моральное усилие имеет значение: М. предприняла какие-то действия и сделала что-то морально ценное, даже если в результате ничего во внешнем мире действий не изменилось. Такое же различие я имею в виду, говоря о политическом контексте. В одном случае граждане могут быть бесчувственными машинами, у которых вообще нет никаких чувств; в другом случае они могут, как М., следовать своему долгу и быть полными самообладания – испытывать плохие чувства, но делать правильные вещи. Этим двум картинам противопоставляется общество, в котором граждане эмоционально живы: они действительно относятся друг к другу с политической любовью, по крайней мере иногда и в некоторых отношениях. Давайте предположим, что общества, в которых граждане не чувствуют политических эмоций, стабильны и успешно мотивируют на совершение альтруистических действий, хотя вряд ли такое может быть на самом деле.