РазноеМлечный путь господина Харг Тринста.стр 419
Светлый фон
Вряд-ли я когда-нибудь прощу, его в моём сердце остались только одни - лишь переживания. Конечно, я мог бы попытаться рассказать о том, что я тогда думал и чувствовал в последние годы 1890 года. Наверняка в то, время я чувствовал наслаждение, но печаль не отступала от меня иногда я чувствовал раздражённость и очень часто я злился на Еванжелину потому - что мне было противно находиться в её обществе ради здорового сна я спал в собственной постели, с Еванжелиной, но какими бы разумными ни казались все объяснения, они не передают того, что происходило в моей душе. Календарь говорил мне, что всё начиналось двадцать первого октября, а закончилось тринадцатого ноября. Это означало, что я был отчаянно счастлив семьдесят дней, или тринадцать с половиной месяцев.

Глава 98

Глава 98

Но если числа и даты способны поведать совсем мало о глубине нашего блаженства, места, где мы были вместе, то наверняка сохранили бы нашу любовь. Теперь, когда я вспоминал это беззаботное время, перед мысленным взором встаёт комната в доме двадцать два по Лайф-стрит. На часах пять или шесть утра, солнце только что встало, его серебристые лучи пробиваются сквозь занавески, освещают капельки росы на стеблях травы и листья на нашем дереве познаний. Бассейны солнечного света расплескались по львиной шкуре на паркете пола, кроваво-красном диване и потёртому креслу любимого дедушки Еванжелины, которого я так любил сидеть в это ранее утро, уставясь в огонь и не верил своему беззаботному счастью. Как я любил эту комнату с её старой мебелью! И если бы какой-нибудь доктор Джил стёр эти воспоминания из моей памяти, я надеюсь, нет, даже верю, что одного взгляда на это кресло хватило бы, чтобы я в тот же миг вспомнил всё без остатка: любовь, экстаз, страх, надежду, и вообще всё!

Но если числа и даты способны поведать совсем мало о глубине нашего блаженства, места, где мы были вместе, то наверняка сохранили бы нашу любовь. Теперь, когда я вспоминал это беззаботное время, перед мысленным взором встаёт комната в доме двадцать два по Лайф-стрит. На часах пять или шесть утра, солнце только что встало, его серебристые лучи пробиваются сквозь занавески, освещают капельки росы на стеблях травы и листья на нашем дереве познаний. Бассейны солнечного света расплескались по львиной шкуре на паркете пола, кроваво-красном диване и потёртому креслу любимого дедушки Еванжелины, которого я так любил сидеть в это ранее утро, уставясь в огонь и не верил своему беззаботному счастью. Как я любил эту комнату с её старой мебелью! И если бы какой-нибудь доктор Джил стёр эти воспоминания из моей памяти, я надеюсь, нет, даже верю, что одного взгляда на это кресло хватило бы, чтобы я в тот же миг вспомнил всё без остатка: любовь, экстаз, страх, надежду, и вообще всё!