— В этой другой истории?

— Да.

— Не говорил.

— Не упоминал ли он каких-нибудь событий, произошедших рано утром второго июля? Событий, которые могли бы объяснить случившееся?

— Нет.

— Не заходила ли речь о каких-нибудь неполадках в машине или о физических повреждениях корпуса?

— Нет.

— А о других судах или иных объектах на море?

— Нет.

— Хоть чем-то он мог объяснить крушение «Цимцума»?

— Нет.

— А не говорил ли он, почему не послали сигнал бедствия?

— А если бы и послали? По моему опыту, когда тонет ржавая третьесортная посудина — если это, случаем, не танкер, способный угробить целую экосистему, — всем плевать, никто о ней и не вспомнит. Спасайся как можешь.

— Когда в «Ойка» заметили неладное, было уже слишком поздно. Для воздушных спасателей — слишком далеко. Суда в секторе были оповещены. Но никто ничего не видел.

— А что до нас, то не только судно было третьесортное. Вся команда — мрачный, грубый сброд. Вкалывали, только когда помощники капитана смотрели, а стоило тем отвернуться — тут и делу конец. По-английски ни слова не знали, и никакого проку нам от них не было. От некоторых уже к середине дня спиртным разило. Кто его знает, что эти идиоты могли натворить? А помощники капитана…

— Что вы хотите этим сказать?

— Чем?

— Вы сказали: «Кто его знает, что эти идиоты могли натворить».

— А-а, я имел в виду, может, они спьяну выпустили зверей.

Г-н Чиба: — У кого были ключи от клеток?