Остановимся вначале на первой линии развития.

К середине 1950‐х гг. в социологии отчетливо определилась общая теоретико-методологическая программа – исследование социальных явлений как систем социального взаимодействия. Это время теоретического влияния структурного функционализма и символического интеракционизма. Бóльшая часть социологических исследований в качестве основного принципа описания, анализа и объяснения, проводившегося через весь материал, принимала редуцированные формы социального взаимодействия, сводя к ним стандартизированные и генерализированные системы культурных (смысловых) значений поведения.

Литературные конструкции, текстовые построения (характеры, ситуации) в исследованиях этих лет (в качестве общеметодологических принципов принимались идеи Дж. Мида, Э. Кассирера, С. Лангер, К. Бёрка и другие) рассматривались как символические образцы, служащие для опосредования социального взаимодействия, как культурные механизмы, обеспечивающие согласованность определения ситуаций взаимодействия. Базовыми теоретическими системами объяснения явились представления, что в условиях интенсивной социокультурной дифференциации современного городского и индустриального общества возникает острый познавательный и эмоциональный дефицит, выражающийся в недостаточности или известной неопределенности представлений о партнере по взаимодействию, «обобщенном Другом». Так, Х. Данкан утверждал, что «литература в нашем обществе ответственна за символическую фазу принятия роли; в отличие от религии или науки она занята пониманием человеческих действий именно в той форме, в какой они осуществляются в обществе»[204]. Опираясь на идеи К. Бёрка, Данкан рассматривает литературные конструкции как «драматические модели, используемые для формирования представлений о ролях, причем роли формируются в обоюдных определениях партнеров по взаимодействию»[205].

Репрезентируемые в тексте ситуации (драматические столкновения, коллизии – будь то в форме авторского описания или диалога – идеальные демонстрации элементов мотивационной структуры) отождествлялись со стандартами представлений о типовом поведении носителя такого-то положения (отца, учителя, бизнесмена, женщины-домохозяйки и т. п.), т. е. как ролевые ожидания. А их интерпретация уже в собственно социологическом смысле производилась привлечением предметных социологических концепций и разработок, т. е. чужой иллюстративной или объясняющей концепции.

Наиболее существен здесь момент «взаимности», который обеспечивается оценочной репрезентацией мотивационной структуры поведения героев. Генерализация этой оценки, ее тематизированная репрезентация в драматической форме объясняет важнейшую социокультурную роль литературы – институционализацию ценностей, «обращение чувств и сырых эмоций в культурно оцененные действия»[206].