Предметом нашего сообщения является исследовательский инструментарий Тынянова. Логика его работы связывается нами с культурной позицией и ценностями группы, к которой он принадлежал. Понятно, что мы как социологи в данном случае вынуждены типологически упрощать действительные связи Тынянова и ОПОЯЗа, отвлекаясь от сложности внутригрупповых отношений и развития самого Тынянова как исследователя.

В ситуации, осознанной Тыняновым и ОПОЯЗом в качестве проблемной и осмыслением которой выступает исследовательская деятельность этой группы, можно аналитически выделить два аспекта: а) собственно культурный: наличие многообразных идеологических определений литературы, выдвигаемых конфликтующими литературными группировками (с разворачиваемыми далее трактовками средств, спецификой предназначения и т. п.), б) исследовательский, связанный с отсутствием систематической и теоретической работы литературоведа, что предопределяет очерковый характер «историй литературы», сосредоточенных на выдающихся или уникальных фигурах. При этом набор и типовая интерпретация подобных символов литературы фиксировали согласованную групповую оценку тех или иных интерпретаторов. Достигаемые консенсусы такого рода полагали границы между историей литературы и литературной современностью как сферой текущей критики.

Однако к предреволюционным годам многочисленные литературные группировки и направления в значительной мере релятивизировали подобные статические определения литературы. Полярными среди этих конфронтирующих течений можно считать представителей литературоведения «с тенденцией», осуществлявших жесткую привязку литературных конструкций к «жизни», т. е. к той или иной социальной среде, и творческие манифестации символистов, последовательно опустошавших любые содержательные значения литературы через отнесение ее к сфере трансцендентного, вечного, вневременного, надмирного. По ретроспективному свидетельству В. М. Жирмунского, «в эти годы [1915–1917] умственное направление нашего поколения характеризует прежде всего недовольство беспринципным эклектизмом и общим упадком старой университетской “истории литературы”, повышенный интерес к вопросам принципиальным и методологическим, особое внимание к новым проблемам литературной формы»[229].

Определяющим моментом самосознания Тынянова и опоязовской группировки стала констатация проблематичности собственно культурной ситуации, выразившейся, с одной стороны, в многообразии, аморфности и текучести настоящего и, с другой – окостенелости, герметичности наличных в литературоведении определений и конструкций прошлого, которые оцениваются как статичные и неадекватные (или, как их называл Тынянов, «готовые»). Монтаж цитат (причем характерно, что цитируемые места содержатся почти исключительно в его критических, а не «теоретических» работах) показал бы эту динамичность и конфликтность современности: «Каждый час меняет положение»[230]; «Литературные революции и смены следуют с такой быстротой, что ни одно литературное поколение нашего времени не умирает естественной смертью» (ПИЛК, с. 142) и т. д. «Читатель стал очень сложным, почти неуловимым» (ПИЛК, с. 147); «Критическая статья старого типа явно не держится на своих скрепах» (ПИЛК, с. 148); «Исчезло ощущение жанра» (ПИЛК, с. 150); «Мы глубоко помним XIX век, но по существу мы уже от него далеки» (ПИЛК, с. 180); «Нужна работа археолога, чтобы в сгустке обнаружить когда-то бывшее движение» (ПИЛК, с. 172); «Перед нами бесконечное разнообразие литературных явлений, множественность систем взаимодействия факторов»[231].