Делом дальнейшей, многосторонней и междисциплинарной работы могли бы стать как детальная реконструкция ситуации и контекста деятельности Тынянова и его окружения, так и анализ рецепции, адаптации и переосмысления его идей в нынешней обстановке. Это показало бы, кто, в каких условиях и в каких аспектах признает актуальность наследия Тынянова и его современников, как сторонников, так и оппонентов.

1984

ПОНЯТИЕ ЛИТЕРАТУРЫ У ТЫНЯНОВА И ИДЕОЛОГИЯ ЛИТЕРАТУРЫ В РОССИИ[234]

ПОНЯТИЕ ЛИТЕРАТУРЫ У ТЫНЯНОВА И ИДЕОЛОГИЯ ЛИТЕРАТУРЫ В РОССИИ[234]

Л. Гудков, Б. Дубин

Исследовательская деятельность Ю. Н. Тынянова и ОПОЯЗа осознавалась им самим, его коллегами и их оппонентами как демонстративное противопоставление форм и принципов работы общепринятым (и ставшим поэтому анонимными) толкованиям литературы, которые господствовали в академическом литературоведении и в обиходных журнальных оценках текущей литературы. Ясно ощущаемый маргинализм Тынянова, проявившийся в трудностях рецепции его идей, а также сохранении их актуальности для нынешних исследователей, может свидетельствовать о принципиальной устойчивости аксиоматики «нормального» литературоведения. Эта устойчивость и является для нас проблемой и делается предметом дальнейшего рассмотрения. Мы ставим своей задачей выстроить типологическую конструкцию альтернативного Тынянову сознания и указать на его культурные ресурсы.

Уже сама постоянно возобновляющаяся постановка вопроса об универсальной «теории», едином методе и общей «истории» литературы свидетельствует о высокой степени конвенционального и практически не обсуждаемого согласия в отношении литературы как предметного целого, т. е. о стремлении снять многообразие ценностных перспектив видения литературных феноменов, а стало быть, и содержательное множество «литератур». Как бы ни различались конкретные трактовки литературы в реальном литературном процессе, они сходятся на единообразном понимании ее социальной роли как носителя высшего авторитета в обществе, выразителя и мерила явлений общественной жизни. Такое отношение к функциям литературы делает возможным формальное смысловое согласование самых различных ее образов, существующих у групп с явственно различающимися стандартами вкуса и ценностными предпочтениями – в литературоведении, критике, у массового (коммерческого) читателя, у писателя-эпигона и т. д.[235] Применительно к собственно литературоведению подобный консенсус обеспечен значимостью следующих аксиоматических положений, задающих пределы и формы объяснительной работы: канон традиционной литературоведческой интерпретации включает понятие «шедевра» (образцового произведения, представляющего адекватную реализацию «замысла», который подлежит экспликации как «смысл» текста), созданного «гением» (являющим собой наиболее полное выражение своей эпохи, общества, народа, среды и т. п.), и соответственно трактовку истории литературы как «органической» преемственности гениев – онтологического масштаба всеобщей или национальной истории[236].