1) с различными трактовками литературы в разных группах и исторических обстоятельствах (типами «литературности», по Р. Якобсону);

2) с собственно литературной техникой условного изображения, создания текстуальной реальности, в том числе при обращении к социальным феноменам;

3) с теоретическими разработками все более дифференцирующейся проблематики «общества» в самой социологии, и прежде всего ее основателями (Дюркгейм, Вебер, Зиммель, Маннгейм, Дж. Г. Мид и др.).

Литературная действительность неявно и негласно отождествлялась с социальной, постулировалась однородность ценностей, мотивов, поведенческих стандартов литературных героев, самих писателей и, наконец, общества в целом. При этом в качестве равнозначных имели хождение две версии. Первая: писатель тем более гениален и велик, чем полнее он выражает типические особенности своей среды и эпохи (в марксистской версии – идеологию и интересы прогрессивных, подымающихся социальных групп, слоев). Вторая – противоположная: только низовая, массовая, а стало быть – эпигонская (с точки зрения высокой «классики» или радикального авангарда), стереотипная по языку, темам и сюжетным ходам литература может служить надежным источником для адекватного понимания жизни общества. Подчеркивая неиндивидуализированный характер производства и массовидность адресата такой литературы, в ней видели современный аналог фольклора, мифа, «городского эпоса» и пытались более или менее автоматически перенести на нее соответствующие, накопленные этнографией и фольклористикой приемы анализа.

Однако идеологическим претензиям «высокой» литературы противостояли – особенно на ранних исторических фазах, в период становления автономной литературной системы, – столь же идеологически нагруженные представления «низовой». Тематический диапазон «тривиальной» или «массовой» литературы нисколько не менее широк, и «развлечением» ее функции никогда не ограничивались[375]. Однако ее оценка и самими авторами, и их публикой не опиралась на эстетические достоинства, но апеллировала к благому и полезному. И писатели, и читатели исходили здесь прежде всего из многовековых, связанных еще с устной культурой традиций назидательной словесности – многообразной совокупности древних и новых форм практического утешения, спасения и поучения (житийных образцов и «характеров», исповедей и проповедей, аллегорий и притч, книг примеров и советов, рукописных сборников и проч.). Кроме того, тривиальная литература во все времена, вплоть до новейшего «крутого» детектива, включала острые очерки общественных нравов, картины жизни городских низов, прямую социальную критику. Это относится к немецкой бюргерской романистике XVII–XVIII вв., резко осуждавшей гедонизм аристократической и придворной литературы, противопоставляя ей протестантский аскетизм, к «мещанскому» роману того же периода во Франции, к английской назидательной литературе Викторианской эпохи (более подробно см. об этом ниже в главах 4 и 5).