Начиная с 1950‐х гг. литературные конструкции и формы театрализованной игровой драматизации (характеры, ситуации, сюжетные структуры, формы повествования или представления) стали под влиянием идей Дж. Г. Мида, Э. Кассирера, С. Лангер, К. Бёрка рассматриваться как символические образцы социального взаимодействия – культурные механизмы, обеспечивающие интегрированность сложно устроенного современного общества, идентификацию и интеграцию личности. Х. Д. Данкен, Р. Каюа, Л. Левенталь, позднее – Х. Фюген, А. Зильберман, Ж. Дювиньо, Э. Бернс, Ед. Гирц, С. Лаймен, М. Скотт исходят из того, что литература (и искусство в целом) вырабатывает драматические модели, схемы реальных коллизий и отношений.

Символически репрезентируя тот или иной ценностный конфликт, образец мышления, чувства, поведения в их единичности (относится ли эта конкретика к биографическому контексту автора или сюжетному, сценическому, лирическому и т. п. пространству действий его «персонажей»), литература и искусство делают их повторяемыми, воспроизводимыми, т. е. соотносимыми уже не только с автором и его биографией или данной книгой и действующим в ней героем, а с индивидом, воспринимающим текст, пусть в потенции. Подобные субъективно ориентированные, фикциональные конструкции воплощают теперь поведение «всех и каждого» и потому обращены в этом смысле к любому. Однако признаны, пережиты, осмыслены, короче говоря – «усвоены» (а значит, и социально поддержаны) они могут быть всегда лишь в качестве личного, «твоего собственного» опыта.

Литературные образцы дифференцированно распределяются и используются в различных группах социума, формируя представления об обществе и навыках жизни в нем – о социальных ролях, о вероятных обобщенных партнерах и, стало быть, о социальном порядке в целом, о его условиях и границах, возможностях рефлексии над ними, навыках воображаемого (а в конце концов, через субъективное опосредование – и практического) их освоения и изменения. С их помощью индивид в условной и потому контролируемой им форме получает представления об устройстве общества, о составляющих его основных группах и репрезентирующих их символах, о диапазоне и степени жесткости общественных санкций за нарушение различных норм, об авторитетных фигурах и значимых жизненных ситуациях, встретиться с которыми в реальности он не всегда в силах, а иногда, вероятно, и не захотел бы, но которые играют важную роль в его общих смысловых конструкциях реальности.

Такой общий подход, опирающийся на освоенные самими социологами к 1960‐м гг. концептуальные разработки структурного функционализма, символического интеракционизма, начатков феноменологической социологии А. Шютца, социологии знания К. Маннгейма, дал возможность отдельным, теоретически более развитым направлениям в социологии литературы эмпирически изучать весь «рынок символических благ» общества[379], включая механизмы распределения и воспроизводства «символических капиталов» различных групп, социальную динамику художественных вкусов[380]. Предметом специального внимания стали нормативный характер преподавания словесности в школе, чтение как механизм социализации индивида в рамках определенных институтов и сообществ, а стало быть, и альтернативное – по отношению к школьному или библиотечному – книжное потребление: содержание, поэтика и воздействие комиксов, пропагандистской словесности, «паралитературы»[381].