Различия в подходах к литературе при общности отправной посылки об отражении в ней социальных проблем выразились в конечном счете в нескольких разных схемах исследовательской интерпретации. Один вариант использовали литературоведы, и здесь обсуждение литературы служило целям социальной критики. Другой – социальные философы, историки или социологи: им литература давала обобщенный материал для работы в их профессиональных областях. Так на грани литературоведения и социальной истории сложился и постоянно растет массив достаточно аморфных в теоретическом и методологическом смысле исследований социальной проблематики в литературе – скажем, темы «денег» или «сексуального поведения» в творчестве Драйзера или Дж.Г. Лоуренса, «войны» у Ремарка или Хемингуэя, социального маргинализма – фигур «чужака», будь то «мексиканец» или «еврей», – в той или иной национальной литературе, социальных организаций, типов бюрократии – в романах Кафки и т. д.

В других случаях литература рассматривалась как выражение «коллективного сознания». Базовая посылка здесь такова: литература существует в том же интеллектуальном пространстве, что и ее читатели, другими словами – она отражает господствующие обычаи и нормы[376]. Это давало право изучать содержание литературных произведений по образу массовых коммуникаций, пренебрегая культурной традицией, жанром, ролью авторского «я» собственно литературной спецификой текстов[377]. Крайняя форма подобного позитивизма по отношению к литературе – так называемая техника контент-анализа П. Лазарсфельда и его группы. Предполагалось, что количественные процедуры устранят идеологичность литературоведческих интерпретаций. Сопоставление «обитателей» литературного мира с квотами реального населения страны или эпохи, составом социальных групп, охарактеризованных по социальному и профессиональному положению, сравнение тематики прозы того или иного направления либо периода с данными статистики (числом и типом преступлений, динамикой разводов, миграционными потоками) должны были дать «объективные» основания для суждений о полноте отражения общества писателем, о характере трансформаций реальности в литературе (и для соответствующих «упреков» литературе).

Теоретические основания для отбора и формализации содержательных единиц анализа оставались при этом неопределенными. Исследователи были вынуждены прибегать к интуитивным критериям (за которыми, в конце концов, стояли усвоенные в процессе социализации нормы той или иной литературной культуры), контролировать себя с помощью опроса экспертов-литературоведов (а это опять-таки бесконтрольно вводило в процесс анализа изгнанные, казалось бы, стандарты групповой идеологии литературы), подкреплять правильность своего выбора книг, авторов или жанров литературы данными о читательском успехе анализируемых произведений (проблематика бестселлера либо коммерческого неуспеха). Столь же непроясненным оказался и характер воздействия литературы на общество, по-прежнему понимавшегося в духе рутинных просвещенческих или педагогических максим. Все это заставило к середине 1950‐х гг. усомниться в надежности чисто позитивистских методик анализа литературных фактов, включая технику контент-анализа[378]. Встал вопрос о различении культурного (символического) и собственно социального значения изображаемого в литературе. Это заставило включить в работу историка или социолога литературы опыт таких дисциплин, как герменевтика, философия языка и социолингвистика, феноменологически ориентированная культурантропология, семиотика культуры.