Таково, например, самопонимание русской интеллигенции XIX в. от Гоголя и Герцена до Блока и Горького. Функционально близкая ситуация складывается в Германии после Франко-прусской войны, к 1870‐м гг. В идеологически нагруженном противопоставлении «безродному космополитизму» (образ которого окрашен в данном контексте сильными антифранцузскими и антиеврейскими чувствами) формируется и внедряется культ национальной литературной классики, и стандартные бюстики Гёте и Шиллера украшают книжный шкаф добропорядочного и законопослушного «истинного» гражданина, как общедоступные томики типового собрания их сочинений – по истечении срока авторских прав – его полки[394]. Можно привести и другие примеры, скажем, Испанию рубежа веков, после окончательного крушения бывшей «великой империи». Испаноязычный «модернизм», в литературной технике ориентируясь на «Европу» (и прежде всего – со сдвигом в одно поколение – на французских «парнасцев» и символистов), отвергает современное общество и историю во имя «подлинной», но до времени скрытой «интраистории» и еще не воплощенного, таящегося в глубине народной жизни «будущего» (метафорика провинциальной глуши, образ и «миссия» Дон Кихота в лирике и прозе А. Мачадо, эссеистике и путевых заметках Унамуно, Асорина, Ортеги-и-Гассета, «призвание Америки» в поэзии Дарио, очерках П. Энрикеса Уреньи, выдвинувшего представление о единстве латиноамериканских литератур и стадиальности их развития).
Во всех этих случаях группы интеллектуалов опираются на давно действующие и трансформируемые механизмы письменности, на результаты многовековой рационализации понятия «литература». Укажем опорные точки этих исторических трансформаций (параллельно с «литературой» похожие перипетии переживают понятия «писатель» и «автор»).
Наследуемая и переосмысляемая европейской традицией Нового времени семантика латинского слова «литература» (от litera, буква) включала такие значения, как «алфавит, письменность» (Цицерон, Тацит) или (латинская калька с греч. grammatice) «филология, образованность, гуманитарная ученость» (Квинтилиан, Тертуллиан). И вплоть до XVIII в. это понятие не содержало никаких явных для нашего современника признаков «эстетического», «художественного» или вообще относящегося к «искусству». Важнее было то общее, что объединяло литературу как беллетристическое повествование с другими типами письменных сообщений – риторикой, философией, историей, дидактикой, эссеистикой, «наукой»[395].
Само формирование письменной культуры, первичная рационализация значений которой восходит к Платону, означает фиксацию ключевых ценностей и норм данной культуры силами определенных специализированных групп[396]. Функция этих групп, связанных с «центральными» для всего целого подсистемами и институтами конкретного общества, состоит в том, чтобы задавать и поддерживать структуру данной социокультурной системы как в пространстве (связь центра и периферии через письменную коммуникацию), так и во времени (передача кодифицированного наследия от поколения к поколению). Определение литературы через эту коммуникативную функцию указывало лишь на общий момент записи и трансляции, поскольку еще не дифференцированный состав «литературы» включал в себя все, что охватывалось «культурой». Адресатом же подобной коммуникации оставалась группа носителей «культуры», содержательный состав которой был им по определению известен, а потому не представлял проблемы и не требовал специального указания. (В современную эпоху, теперь уже «после литературы» и, по выражению Дж. Стайнера, «в посткультуре»[397], но тоже за пределами единой, нормативной ее идеологии, роль такого, самого общего обозначения всего, что специальным, рефлексивным образом закрепляется, воспроизводится и передается в рамках общества, переходит к понятию «средства массовой коммуникации». Акцент и здесь перенесен на инструментальный аспект – средство сообщения – и на всеобщность его принципиально не уточняемого адресата, т. е. на самое коммуникацию в ее технических характеристиках