Для всего периода идеологической значимости «культуры» можно показать устойчивую связь литераторов и культурных центров общества, взаимопроникновение идей «литературы» и «образования». Так в Германии – в оппозиции к университетам старого, средневекового типа в Виттенберге, Лейпциге и др., которые сохраняли консервативные ориентации на схоластические образцы, – на рубеже XVII–XVIII вв. в Галле и Гёттингене возникли новые университеты, строившие обучение на идеях «новогуманистического» образования и «практического благочестия». В качестве материалов для эстетического и исторического самовоспитания использовались классические тексты. Античное наследие понималось при этом как форма, по которой конструировалась и отлаживалась национальная культура (принципы «соревнования» с древними у Канта, Лессинга и Гердера против идеи «подражания» у Винкельмана).

Показательно, что эталоном здесь признавались именно греческие образцы культуры независимых полисов, а не римская или абсолютистская государственность с их политической и военной мощью (этот последний тип ориентаций для Германии связывался с французской моделью культурного развития, где централизованная монархия в ее имперских претензиях и церемониалах сращена с институтом Академии и ее нормативным контролем над языком, с аристократическим пафосом и риторическими принципами классической словесности). Идеальный мир философии и литературы, науки и искусства мог возникнуть для слабой в политическом отношении Германии не в результате цивилизаторской деятельности светской власти (как во Франции, где император и двор выступали покровителями просвещения и изящных искусств, особенно визуальных и репрезентативных – драматического и музыкального театра, парадной живописи), а лишь благодаря индивидуальному, воспринимаемому через письменность образованию, задачу которого и приняли на себя университеты нового типа. Начала «калокагатии», провозглашенные литературой и университетами в качестве воспитательного идеала, основывались не на старой элоквенции, а на индивидуальном, свободном и «естественном» выражении человеческой души и тем самым – национального духа. Отсюда упор в университетской программе, в манифестах литературного самосознания на родной («народный») язык, приоритет национальной литературы как основного предмета внимания и занятий образованного человека.

Существенную семантическую дифференциацию и специализацию значений понятие «литература» претерпевает в XVIII в.[398] У Вольтера оно получает двойной смысл. С одной стороны, это само сообщество «истинных» писателей, мир образованных и «достойных». С другой – письменная культура, владение навыками которой определяет членство и поведение в этой «закрытой» группе избранных. «Литературе» в этих значениях противопоставлялась «публика». Тем самым очерчивались как социальные, так и культурные границы письменно-образованного сообщества. Понятие «литература» выступало символом и фокусом коллективной идентичности группы, которая и указывала в семантике слова на основание собственной авторитетности. В дальнейшем повышенная значимость «литературы» шаг за шагом обобщается, абстрагируется, все больше переходя с группы высокостатусных носителей литературного авторитета на совокупность производимых и оцениваемых ими текстов. Тем самым семантика понятия по-прежнему сохраняет исходную связь с группой полноправных носителей и представителей литературной культуры. Однако литература здесь уже наделяется автономно-эстетическими значениями: собственно искусства (системы правил) создания произведений «на века» и самого корпуса подобных эталонных текстов.