Тем самым в интересующий нас период начинает складываться система передачи литературных (и шире – культурных) образцов внутри письменно-образованного сообщества, охватывающего писателей, издателей, читателей, – от слоя к слою, от групп «первого прочтения» к более консервативным кругам, от поколения к поколению, от центра к «окраинам» и «низам» литературного целого. Наряду с этим, и опять-таки романтиками, была осознана значимость долитературного наследия как источника инновации. Отсюда – собирание и систематизация традиций, включая зарождение фольклористики, создание сводов легенд, песен и т. п., далее публикующихся и воспринимаемых уже как аутентичные «памятники народного творчества», стилизация архаики, переработки инокультурного (восточного, испанского, скандинавского, индейского, славянского) материала, «народного искусства», в отдельных случаях – «низовых» и «площадных» жанров словесности (ярмарочных альманахов, сонников и календарей, лубочных книг), начатые Гердером и Гёте и продолженные Тиком, Арнимом и Брентано в Германии, П. Мериме во Франции, Т. Муром и В. Скоттом в Англии. Соответственно, подверглась переосмыслению функция писателя, укрепилась его общественная роль, возросли социальные притязания и культурная значимость[427].

Доходы, статус, общественный вес писателей, входящих в моду (Бальзак, позднее Золя во Франции, Диккенс в Англии), быстро повышались. Занятия словесностью становились одним из каналов социальной мобильности, писательство – престижной культурной ролью, слава – общественной силой и даже политическим капиталом. Это обострило, с одной стороны, проблематику противостояния писателя и внешней среды, «общества», а с другой – конкуренцию за издателя и публику в самом писательском сообществе. Значимой культурной темой, сюжетом в романах стала жестокость литературных нравов, непризнанность, жизненный крах литератора, творческое бесплодие, оскудение его дара (программная статья Золя «Цена литературного Рима», 1877). Ширился репертуар уже собственно культурных ролей и масок писателя – пророк и светский любитель, «аристократ духа» и профессионал, газетный обозреватель и публичный лектор, изгой и модный автор, законодатель вкусов и мод, званый гость новых светских салонов высшей буржуазии, стилизующих формы прежней жизни потомственной аристократии. Среди последних – родственный патронаж (например, поддержка В. Гюго его братом), занятия искусствами, покровительство поэтам, художникам, музыкантам (патронирование Ж. Санд издателем Бюлозом, Флобера – семьей издателя Шарпантье и др.).