Однако, говоря о повышенном значении культуры в ситуациях, подобных российской, – ситуациях запоздалой или задержанной, традиционалистской или традиционализирующей модернизации, – мало кто принимает во внимание, а еще реже проблематизирует тот факт, что само понятие культуры в данном случае предельно политизировано (идеологизировано). Обычно подобное функциональное упрощение и сверхнагрузка идей культуры (как и истории) характерны лишь для определенных фаз социальной жизни обществ Нового времени – периодов формирования национального государства. Но в России прагматика (практика) «политического использования» вошла в саму семантику соответствующих понятий, она воспроизводится в смысловой конституции представлений о культуре. Под культурой при этом чаще всего имеется в виду лишь определенная ее политическая проекция – легенда власти, включая позднейшие поправки и дополнения к ней.

В подобном идеологически вмененном ей качестве история (как и культура) может быть только одной, единственной и единой, общей для всех. Поэтому ее проецируемая из «прошедшего» в «будущее» целостность (т. е. целостность коллективной общности, идентичность которой репрезентирована здесь в формах непрерывного, всеобъемлющего нарратива и удостоверена этим нарративом), равно как все составляющие это целое ценностные значения, сильнейшим образом защищены от рационализации. Иных воображаемых инстанций соотнесения, кроме «властных», у интеллигенции нет. Нет и равноправных партнеров по обмену представлениями, полемике, продумыванию и заострению идей. А значит, нет необходимости в самостоятельном (групповом, специализированном) понятии истории, ее многомерном, конструктивном видении, условно-альтернативных концепциях. Как нет, соответственно, и концептуальной критики историцизма, а есть, напротив, предельно позитивно нагруженная категория историзма.

В очень общем виде образы прошлого, которые реально фигурируют в российском социуме (возьмем для наглядности советский период), можно аналитически представить как взаимоотношение двух планов: явное, официально сконструированное и прокламируемое прошлое достижений и побед (государственная «легенда власти») и серия гипотетических поправок и дополнений к этой усеченной «истории победителей». В форме подобных корректив те или иные группировки умеренно критической интеллигенции стремятся представить латентные значения общностей и групп, которые не признаны властью, вычеркнуты из публичного существования и т. п., но которые в потенции (в коллективном сознании тех или иных интеллигентских фракций) могли бы составить «общество», как его представляют себе подобные группы. Допустимо сказать, что неустранимый ценностный зазор между двумя указанными планами и составляет мысленную конструкцию истории в России. Ее модальность всегда условна, а точнее – это условность невероятного и неисполнимого: история, которой не было (но которая могла бы быть) или которую потеряли (и вернуть которую невозможно). Пользуясь известным выражением А. Мальро, можно назвать такую историю «воображаемым музеем».