Определяющий для подобного монологического, мемориально-панорамного видения истории момент – негативное отношение интеллигенции к настоящему, невладение действительностью, ее ценностная диффамация, отторжение и дистанцирование от нее на практике. Тактики подобного самоустранения из актуальности, самоотлучения от настоящего могут различаться. У неотрадиционалистски ориентированных (идеологических) групп это ценностное давление выступает в виде поиска «подлинных начал», архаической «почвы», «органических истоков», исключающих или перечеркивающих фактичность и настоящего, и прошлого. Время при подобных подходах от К. Леонтьева и до Л. Гумилева рассматривается в биологических метафорах, как «порча», «ослабление», «дряхлость», «вырождение», а императив вспомнить принимает парадоксальную форму забывания, вытеснения. Эсхатологически, хилиастически или утопически настроенные группы (скажем, мыслители ранне– и позднесимволистского круга, концепции футуристов – например, В. Хлебникова) прокламируют и практикуют либо разновидности чисто негативного протеста – выпадения из времени как «низкой» реальности, бегства от него, – либо формы космического фатализма, исторической теософии.
В отечественных условиях, особенно советской эпохи, фактическим владельцем и распорядителем единого и общего для всех времени – настоящего, прошлого и будущего – выступает официоз, олицетворяющая власть «государства» идеологическая бюрократия со своей официально санкционированной картиной истории. (Это и соответствующие министерства, и академические институты, и корпус университетских или вузовских преподавателей, и литературная критика в журналах.) Здесь отсутствуют представления о времени самостоятельного действия и свершения, точнее – о системе времен как способе записи социальной сложности и динамичности, культурного разнообразия индивидуальной и коллективной жизни, рождение и формирование которой в XVII – первой половине XVIII в. составило для Европы предысторию модерности. Официальная история как «история победителей» эпигонски пользуется тем или иным вариантом линейных (стадиально-прогрессистских) моделей времени и истории – гегелевской, позитивистской, марксистской.
Все они – упрощенные конструкции рационально-целевых представлений о человеке и действии, их проекции на большие временные протяженности («экономические», конспирологические, инстинктивистские и прочие модели и детерминации поведения). Именно поэтому любые сложные версии и образцы мотивации, сама проблематика смыслообразования, многообразие и гетерогенность смысловых характеристик деятельности ими не учитываются и не могут приниматься во внимание: для этого нет ни познавательных, ни, что более важно, антропологических, моральных, психологических средств и моделей понимания[443]. Те или иные группировки умеренных социальных критиков «прогрессивного» толка выступают зависимыми от этой легенды власти, предлагая лишь ту или иную по степени радикальности корректировку официальной истории, устранение в ней идеологических лакун и т. д. «Борьба за историю», образующая основные силовые линии полуторавекового сценария существования российской, а потом и советской интеллигенции, как раз и представляет собой попытки «восстановления» подобного целого, разрушенного, искаженного исторической практикой и идеологическим заказом власти, «возвращение исторической справедливости», а не рационализацию поведения в определенных институциональных или ситуативных условиях. Так или иначе, идеи сложного переплетения множества времен и активности, избирательности, конструктивности памяти (как и забвения) в обычную, «нормальную» работу российского историка, включая историков литературы, не входят. Представление об истории как