Таким образом, руководство предпочло поощрение принуждению. Аборты оставались легальными, стоили пять рублей, то есть были недорогими и доступными. Однако руководство почти ничего не предприняло для увеличения доступности и привлекательности противозачаточных средств в качестве альтернативного средства контроля над рождаемостью. Мужчины по-прежнему неохотно пользовались презервативами советского производства. Руководство не принимало мер, чтобы разубедить женщин, опасавшихся принимать противозачаточные таблетки, которые они путали с талидомидом — причиной серьезных врожденных дефектов. Вместо этого официальные лица от медицины старались просвещать женщин по поводу опасности абортов для женского здоровья и вынашивания детей в будущем. Обстановка, в которой делалось большинство советских абортов, тоже оставалась пугающей: недостаток или отсутствие анестезии, бесчувственное и унижающее обращение с пациентками; конвейерные процедуры, когда оперировали до шести женщин одновременно. Диссидентка-феминистка Татьяна Мальцева описала эту мучительную процедуру, во время которой искаженное невыносимой болью женское лицо и кровавую кашу, вытекающую из матки, могли наблюдать все вокруг[308]. Советские женщины говорили о легальных абортах со страхом: «Это ужасно, просто ужасно». Однако аборты оставались едва ли не единственным выходом для женщин, стремившихся ограничить свою фертильность[309]. Начиная с 1960 года число абортов ежегодно превышало число живорождений, и именно они были основной причиной снижения рождаемости.

Не прибегая к прямому принуждению, руководство усилило шквал пронаталистской пропаганды, чтобы убедить женщин нести их демографическое бремя. Книги и статьи, рассчитанные на массовую аудиторию, утверждали, что материнство — не только важнейшая роль женщины, но и неотъемлемая часть самой ее природы. К примеру, одна из таких статей, опубликованная в 1979 году, утверждала, что характер и структура личности женщины останутся несформированными, если она устранится от своих семейных и особенно материнских функций[310]. Журналисты в один голос убеждали женщин, что они должны иметь по крайней мере двух детей, а лучше трех, подчеркивая психологический ущерб, который, по их уверениям, грозил единственному ребенку в семье. Журнал «Крестьянка», ориентированный на сельских жительниц, предлагал чествовать «матерей-героинь», родивших более десяти детей. Знаменитые женщины в своих интервью уверяли, что главной радостью в их жизни было материнство. На вопрос журналиста из «Крестьянки», что значит для нее быть современной, народная артистка СССР Ада Роговцева дала типичный ответ: быть прежде всего самой обычной мамой. Она заметила, что эмансипация не освобождает женщин от этого «великого женского долга» и не отнимает у них этой великой радости, а нежелание иметь детей и пренебрежение семейными обязанностями приписала лени[311]. В детской литературе женщины выступали прежде всего в роли матерей и бабушек, мужчины же изображались на службе, на улице или в политической обстановке. Мальчики проводили время в мастерских, девочки осваивали премудрости домашнего хозяйства.