Здесь тоже происходили перемены. Иногда по телевизору рассказывали про Кейки-ку-Али’и. Это было объединение коренных гавайцев, которые, в зависимости от того, кого из членов этого объединения спрашивали и в какой день, требовали то ли отделения Гавай’ев от Соединенных Штатов, то ли реставрации монархии, то ли особого статуса для урожденных гавайцев, то ли создания гавайского государства. Они хотели, чтобы уроки гавайского языка были обязательным школьным предметом, они хотели, чтобы здесь был король или королева, и они хотели выгнать всех хоуле. Они даже гавайцами себя уже не хотели называть: теперь они назывались канака маоли.

Мне всегда представлялось, что даже смотреть эти репортажи незаконно, и я вообще перестал смотреть вечерние новости – вдруг что-нибудь такое покажут, когда мы в комнате вместе с моей матерью. Я включал телевизор, только когда ее не было дома, и даже тогда убавлял звук, чтобы услышать ее шаги, если она вернется раньше, и успеть выключить телевизор. Я сидел близко к экрану, готовый быстро-быстро нажать на кнопку, и мои ладони потели от волнения.

Почему-то я испытывал потребность защитить – не мою мать, а этих протестующих, косматых молодых мужчин и женщин, моих сверстников, которые пели хором и поднимали кулаки, подражая членам группировки “Власть черных”. Я знал, что моя мать про них думает – “Вот идиоты, – пробормотала она почти ласково после первого такого выпуска, который мы просмотрели в напряженном молчании год назад, – сами ведь не понимают, чего хотят. Что произойти-то должно, а, как им кажется? Нельзя требовать реставрации монархии и создания нового государства одновременно”, – и почему-то мне не хотелось и дальше слушать эти ее нападки. Я понимаю, что в этом нет логики, тем более что я и не думал иначе: да, они выглядели комично со своими футболками и копнами волос, когда начинали прерывисто петь, стоило камере к ним повернуться; их лидеры по-английски говорили плохо, но и в гавайском спотыкались. Мне было стыдно за них. Они очень громко кричали.

Но при этом я им завидовал. Я никогда не испытывал таких бурных чувств ни к чему – кроме тебя. Я смотрел на этих людей и понимал, чего они хотят, – и желание тут оказывалось сильнее логики и организации. Мне всегда говорили, что надо стараться жить счастливой жизнью, но может ли счастье дать тот жар, ту энергию, которую гнев, безусловно, дает? Они действовали с таким энтузиазмом, который перебивал любое другое желание, – если уж он есть, ты ничего больше не захочешь. По ночам я пытался представить себя одним из них. Могу ли я так воспламениться? Могу ли я чего-то так страстно хотеть? Могу ли я считать, что со мной поступили жестоко и несправедливо?