Холсоны живут в красивом кирпичном особняке, которому лет двести, если не больше, он реставрирован богато и со вкусом: лестница к парадной двери перестроена, так что верхнюю площадку можно было расширить и разместить дезинфекционный модуль в отдельной маленькой каменной камере, как будто он всегда там и стоял; когда он со свистом распахивается, открывается и входная дверь, покрашенная в глянцево-черный цвет. Внутри в доме царила полутьма, все ставни были закрыты, полы выкрашены в тот же сверкающий черный цвет, что и дверь. Ко мне подошла женщина – невысокая, белая, черноволосая. Она взяла мою маску и отдала ее горничной, мы поклонились друг другу, она протянула мне латексные перчатки.

– Доктор Гриффит, – сказала она. – Меня зовут Фрэнсис Холсон. Он пришел в себя, но я решила, что все равно стоит вам позвонить, чтобы вы его отвезли домой.

– Спасибо, – сказал я, поднялся вслед за ней по лестнице, и она отвела меня в комнату – явно в свободную спальню, – где на кровати лежал Натаниэль. Увидев меня, он улыбнулся.

– Не надо садиться, – сказал я ему, но он уже сел. – Нейти, что случилось?

Он сказал, что у него просто закружилась голова – может быть, потому что он сегодня не ел, но я понимал, что это произошло из-за вымотанности, хотя демонстративно положил руку ему на лоб, проверяя, нет ли температуры, и осмотрел слизистую во рту и глаза – нет ли там пятен.

– Пошли домой, – сказал я. – Я на машине.

Я ожидал, что он станет сопротивляться, но он неожиданно согласился.

– Хорошо, – сказал он. – Только попрощаюсь с мальчиками.

Мы прошли по коридору к комнате, расположенной в дальнем конце. Дверь была распахнута, но он тихонько по ней постучал, прежде чем входить.

Внутри за детским столом сидели и собирали пазл два мальчика. Я знал, что им семь, но выглядели они четырехлетними. Я читал статью про выживших детей и сразу увидел признаки болезни: оба были в темных очках, несмотря на полумрак, чтобы не повредить глаза, оба – очень бледные, с тонкими и хрупкими руками и ногами, с расширенной грудной клеткой, с рубцами на щеках и руках. Волосы у обоих отросли, но были тонкие и редкие, как у младенцев, и лекарства, способствующие росту волос, вызвали заодно оволосение подбородка, лба и шеи. У обоих тонкая трахеальная трубка тянулась к небольшому вентилятору, пристегнутому к поясу.

Натаниэль представил их – Эзра и Хирам, – и они помахали мне своими маленькими, слабыми саламандровыми ручками.

– Я приду завтра, – сказал он, и хотя об этом я и так уже знал, по его голосу было понятно, что он любит этих мальчиков и тревожится о них.