В следующую субботу мы, как всегда, встретились с Дэвидом на Площади; он снова предложил пойти в Центр, и на этот раз я согласилась, потому что стало уже очень жарко. Мы прошли восемь с половиной кварталов на север очень медленным шагом, чтобы снизить нагрузку на охлаждающие костюмы.

Дэвид сказал, что мы будем слушать концерт, но когда мы заплатили за билеты, на сцену вышел один-единственный музыкант, молодой темнокожий виолончелист. Как только все расселись, он поклонился и начал играть.

Я и не думала, что мне может понравиться виолончель, но когда концерт закончился, я пожалела, что согласилась прогуляться по крытой дорожке: лучше бы я пошла домой. Что-то в этой музыке заставило меня вспомнить ту музыку, которая звучала по радио в дедушкином кабинете, когда я была маленькая, и я так заскучала по нему, что мне стало трудно глотать.

– Чарли? – окликнул меня Дэвид. Вид у него был обеспокоенный. – Ты в порядке?

– Да, – сказала я и заставила себя встать и выйти из зала, который к тому времени уже опустел – ушел даже виолончелист.

С краю от дорожки стоял мужчина, продававший фруктовые напитки со льдом. Мы оба посмотрели на него, а потом друг на друга, потому что ни один из нас не знал, может ли другой позволить себе сок.

– Я могу его купить, – сказала я наконец.

Дэвид улыбнулся.

– Я тоже могу, – сказал он.

Мы пошли по прогулочной дорожке с напитками в руках. Людей было мало, всего человек десять. Мы не стали снимать охлаждающие костюмы – так было проще и удобнее, – но сдули их, и было приятно, что они больше не мешают ходить.

Некоторое время мы шли молча. Потом Дэвид спросил:

– Тебе никогда не хотелось побывать в другой стране?

– Это запрещено, – сказала я.

– Я знаю, что запрещено, – сказал он. – Но тебе хотелось бы?

Я вдруг почувствовала, что меня утомила странная манера Дэвида вести разговор, его склонность всегда задавать мне если не незаконные, то как минимум невежливые вопросы на такие темы, о которых не принято задумываться, не говоря уже о том, чтобы обсуждать их. И какой смысл хотеть того, что запрещено? Мечтания ничего не изменят. Долгое время я хотела, чтобы дедушка вернулся, – если честно, я хочу этого до сих пор. Но он никогда не вернется. Лучше вообще ничего не хотеть: мечтания делают людей несчастными, а я не чувствую себя несчастной.

Помню, как однажды, когда я училась в колледже, одна из моих однокурсниц придумала способ получить доступ в интернет. Это было непросто, но она была очень умная, и хотя потом кто-то из девушек тоже решил посмотреть, что это такое, я не захотела. Конечно, я знала, что такое интернет, хотя была слишком маленькая, чтобы помнить его: мне было всего три года, когда его запретили. Я даже не вполне понимала, в чем его предназначение. Однажды, когда я была подростком, я попросила дедушку, чтобы он объяснил, и он долго молчал, а потом наконец сказал, что интернет давал людям возможность общаться друг с другом на огромном расстоянии. “Проблема в том, – сказал он, – что такое общение часто позволяет людям обмениваться ложной информацией – искаженными, вредными сведениями. А когда такое происходит, последствия бывают очень серьезными”. По его словам, после запрета жить стало безопаснее, потому что все получают одну и ту же информацию в одно и то же время, то есть легче избежать путаницы. Мне показалось, что это разумно. Потом, когда четыре девушки, сумевшие получить доступ в интернет, исчезли, почти все решили, что это сделало государство. Но я помнила, что сказал дедушка, и гадала – может быть, они связались через интернет с людьми, которые обладают опасной информацией, и поэтому с ними случилось что-то плохое. В общем, мне не было особого смысла задаваться вопросом, каково это – делать что-то, что мне никогда не разрешат, или ездить туда, куда я никогда не попаду. Я не задумывалась ни о том, чтобы найти доступ в интернет, ни о том, чтобы уехать в другую страну. Некоторые задумывались, а я нет.