Из-за этого мне больно за него. Как нередко бывало – слишком нередко, учитывая, что ему уже двадцать пять, он взрослый мужчина, более того, отец, – я снова представил себе его маленьким мальчиком на детской площадке на Гавай’ях: как другие дети от него разбежались, как уже тогда он понимал, что с ним что-то не так, что-то людей от него отталкивает, что-то отстраняет его, помещает на обочину на всю жизнь.
Что мне остается? На что-то надеяться, стараться сделать все возможное для его ребенка. Я не могу сказать, что собираюсь ее использовать для исправления всего того, что у меня не получилось с ним, – но понимаю, что должен попробовать. Со времен, когда Дэвид был малышом, столько всего изменилось, столько всего исчезло. Наш дом, наша семья, наши надежды. Но детям нужны взрослые. Это не поменялось. Так что я могу снова попробовать. Не просто могу – должен.
Дорогой мой Питер,
Вот кончился очень долгий день в конце очень долгой недели. Я вернулся с заседания Комитета поздно – няня уже несколько часов как уложила Чарли, повар оставил миску риса, тофу и маринованных огурцов. Рядом с миской лежал лист бумаги, на котором толстым зеленым карандашом была проведена раздваивающаяся линия. “От Чарли – дедуле”, – написала няня в правом нижнем углу. Я положил бумажку в портфель, чтобы взять ее с собой в лабораторию в понедельник.
Комитет обсуждал то, что произошло в Великобритании – пардон, в Новой Британии – после выборов. Ты будешь рад узнать, что переход всем показался более гармоничным, чем тебе. И уж совсем не удивишься, если я скажу: по общему мнению, несмотря ни на что, вы приняли неверное решение, слишком мягко отнеслись к населению, уступили протестующим. Все также согласились, что снова открывать метро – безумие. Ты знаешь, я не то чтобы с этим был полностью не согласен.
Поев, я стал бродить по дому. Я теперь так делаю в конце каждой недели. Началось это в первую субботу после случившегося, когда я проснулся – мне снилось, что мы с Натаниэлем снова на Гавай’ях, в том доме, где когда-то жили, но нам столько лет, сколько сейчас. Не знаю, существовал ли Дэвид в этом сне – жил ли в собственном доме, или жил с нами, но вышел по делам, или вообще не рождался. Натаниэль искал фотографию, сделанную вскоре после нашего знакомства. “Я там обратил внимание на кое-что занятное, – сказал он. – Хочу тебе показать. Не могу вспомнить, куда я ее дел”.
В этот момент я проснулся. Я понимал, что это сон, но тем не менее что-то меня заставило встать и тоже пуститься на поиски. В течение часа я ходил с этажа на этаж – это было до еще того, как няня и повар переместились на четвертый, – беспорядочно открывал ящики, брал с полок случайные книги, пролистывал их от корешка до корешка. Я перелопатил банку с разной фигней на кухонной полке – зажимы для пакетов, резинки, скрепки, булавки, все эти необходимые мелочи времен моего детства, все, что сохранилось, пока все остальное менялось. Я пошарил в Натаниэлевом комоде, в рубашках, еще хранящих его запах, в его шкафчике в ванной, в витаминах, которые он принимал, несмотря на то что их неэффективность уже давно доказана.