Не то с Ивановым: своим учением и личным примером он только уводил от Христа и Церкви. Не имеющую никакого христианского опыта Евгению он соблазнял грядущими дионисийскими общинами и «новым» истолкованием Евангелия; мы видели, куда ее привело ивановское «духовное руководство». Взглянем теперь в корень духовного феномена Иванова – «злого друга» в судьбе Евгении. Как и Бердяев, Иванов был «человеком бездны» (Андрей Белый), мыслителем пост-ницшевской формации. Но в отличие от концепций Бердяева, Белого (и даже Фрейда), «бездна» в философии и жизни Иванова, помимо какой бы то ни было сублимации, выступала как верховная религиозная ценность. Если Бердяев говорил о себе, что он «основал дело своей жизни на свободе»[811], то Иванов мог бы заявить: а я – на бездне. Экзальтация бездны, разнуздание аффектов, доводящее до экстаза, – вот исток ивановской мистики и религии. Подобную «духовность» Иванов, вслед за Ницше, помечал именем Диониса как страдающего оргийного бога. В этом присутствовал элемент условности: как мы помним, Иванов постоянно подчеркивал, что для него как мистика важно не «что» или «кто», но «как»; такая установка именовалась мистическим анархизмом. Иными словами, Иванов всегда избегал определенности в вопросе о том, в какого бога он верует, – в вопросе об имени своего божества. Не «кто», а «как» было его неизменной формулой-отговоркой, даже когда от него прямо требовали сформулировать его credo. «Кто “Дионис”? – Христос, Магомет, Будда? Или сам Сатана?» – вопрошал Белый, фактически отвечая себе сам. Ничтоже сумняшеся, ни в какого Сатану не веруя, Иванов цедил снисходительно: «Но ужели должно еще повторять, что… Дионис – символ известной сферы внутренних состояний, <…> правое как, а не некоторое что или некоторый кто»[812]. В лукаво-двусмысленной программной статье «Ты еси» Иванов фактически не упоминает Христова имени, пользуясь – не без оглядки на цензуру – идиомой «сын божий», – но в его устах это не что иное, как перевод имени Диониса. Любитель Рима и на словах – чтитель святых, Иванов на самом деле презирал опыт первохристианской святости – стояние до смерти за имя Божие, отказ от идольской жертвы. Христос ли, Дионис – для Иванова не принципиально, – была бы только возможность самому предаваться утехам «языческой весны» и подчинять души окружающих. Лидия Зиновьева заметила однажды, что идеи Иванова служат ему для оправдания собственных страстей. Не преодоление «бездны», а погружение в нее со всем бесстыдством «правого безумия» было заветом Иванова его «вакхам» и «менадам». И не случайно из этого синкретического гностико-языческого мрака всплыло имя Люцифера: в конце концов, Иванов знал, что творил… В отличие от Бердяева, Иванов действительно люциферически горделив: Бердяев сознавал свою безблагодатность, Иванов был убежден, что является обителью Бога – достаточно лишь сказать Богу «Ты», возбудившись в экстазе («Ты еси»). – Но вот что интересно: если Бердяев по природе индивидуалист, то Иванов – личность «соборная», «церковная»! Чтобы прийти в религиозное состояние, ему нужен «другой» – и даже не один (Зиновьевой уже было недостаточно), а как минимум двое, – полигамный союз, оргийная община. «Преображенское» начало в нем – «гены» предков из духовного звания – было глубоко искажено: православной литургии он предпочитал «дионисическую мистерию» – то ли черную мессу, то ли радение в хлыстовском стиле.