Описывая доступную отнюдь не только гениям творческую деятельность, Бердяев отступает от христианства не больше, чем всякий психолог-позитивист. Другое дело, что Бердяев мистифицирует и идеологизирует психологию творчества – возводит творящего человека в ранг Бога и усматривает в «творчестве» равномощный аналог «спасения». Однако так ли уж нам необходимо, идя на поводу у Бердяева, в свою очередь принимать всерьез бердяевский миф и мистифицировать теперь уже бердяевские построения, усматривая в них «люциферизм»? Предлагая современному человеку оставаться в сфере культурного творчества, сведя к последнему свою духовную жизнь, Бердяев, в сущности, не проповедует ничего сверх того, что уже осуществлено секулярным миром, противопоставившим культуру Церкви. По сути, своим учением о творчестве Бердяев «оправдывает» не человека как такового[807], а человека как создателя секулярной культуры, т. е. индивидуума Нового времени, пришедшего к самостоянию, самоутверждению вне Церкви. Однако никакого нового религиозного опыта, нового культа, претендующего на равномощность церковному, Бердяев (в отличие от Иванова) не предлагает. И слава Богу! Учение Бердяева о творческом человеке, создающем новый мир, – фактически сверхчеловеке, – это чистая идеология, плод увлечения Ницше. Противоречивые тексты Бердяева выдают борьбу в нем православных основ с модными идеями, христианского сердца — с заносчивым, «слишком человеческим» умом. Чего в Бердяеве действительно не было, так это интуиции церковности как соборности (опять-таки в противоположность Иванову) – единения в мыслях и чувствах с другими. Но нельзя сказать, что ему не было присуще стремление к такому единству: бердяевский индивидуализм стал, скорее, плодом многих разочарований, связанных с пылкой бескомпромиссностью философа…

Сверх того, Бердяева, после отхода от марксизма и осознания себя христианином, отличала верность имени Христову: самая настойчивая христианская самоидентификация – глубочайшее в Бердяеве. Пафос творчества, противопоставляемый им спасению, мыслитель также соотносил с именем Христа – неведомого Христа Апокалипсиса. Итак, бердяевская идеология и мироощущение, как ни говори, все же освящены Христовым именем. И в жизни Бердяев действовал как средневековый рыцарь – «витязь, защитник»[808]. Вместе с тем он, на словах сторонник «консервативного» понимания Христа, не обладал способностью к подвижническому стоянию на этой платформе. В этом он не мог подать примера своей духовной подруге Евгении Герцык. Ее метания от Церкви к антропософии и обратно, от «монашеского покрова» (А. Герцык) к прославлению сталинских пятилеток отчасти связаны с бердяевской «школой», оставляющей слишком много «творческой свободы» незрелому ученику. Так или иначе, как было сказано над гробом Бердяева, «его земной миссией было звать мир к утверждению правды во Христе» [809]. Сходное суждение, поверх всех бердяевских парадоксов и диалектики, выносит современный христианский мыслитель: «Для него (Бердяева) истина является в личности Христа, личности, в которой воплощено личное Божественное начало, и перед личностью Бога стоит отображающая ее в себе личность человека»; «он стал православным человеком и оставался им до конца своих дней»[810]. То, что Евгения Герцык обязана своим обращением в православие именно Бердяеву, – живое подтверждение этих слов.