Тем не менее ивановская статья оказалась небесполезной для Бердяева: вынужденный отвечать, Бердяев нашел точнейшие слова для определения и «мистики», и «религии», – и самого существа личности Иванова. «Я не верю в глубину и значительность Вашего православия», – в письме 1916 г. Бердяев лишает критику Иванова самой ее идеологической основы. Если русский религиозный ренессанс начала XX в. имел сильную языческую тенденцию, то Иванов являл ее в самом чистом виде. «Я чувствую Вас безнадежным язычником, язычником в самом православии Вашем», натянувшим на себя именно тогда, когда это сделалось престижным, маску православного. «Вашей природе чужда Христова трагедия, мистерия личности, Вы всегда хотели переделать ее на языческий лад, видели в ней лишь трансформацию эллинского дионисизма»: Бердяев не только вскрывает самую суть их с Ивановым противостояния, но точно определяет ту антихристову подмену, которая была нервом и двигателем всего ивановского дела.

Отвечая в 1916 г. на ивановскую критику его книги, Бердяев, быть может, вспомнил свой многочасовой московский разговор с Е. Герцык в феврале 1910 г.: тогда, обсуждая новоявленную группу «Мусагет», они говорили о мистике, язычестве и христианстве, вспоминали Иванова. В дневниковой записи того дня Евгения невольно увлеклась сопоставлением «Прота» с «Гиацинтом». В обоих она видела «людей бездны»: «Странно, именно через Диониса, который ему враждебен, близок Бердяев Вячеславу. Оба зрящие гибель», – она понимала, что от Диониса – язычества – Бердяев сознательно дистанцируется. Видимо, Бердяев поделился тогда с Евгенией теми своими мыслями, которые пару лет спустя оформятся в концепцию «Смысла творчества». «Он весь не в прошлом и не в настоящем, а в будущем, – записала в тот день Евгения. – Тайно, страстно, бурно – верит в Третье Царство, в Откровение Духа, в новое Откровение – не Мировой души (как в язычестве), не Христово, а человеческое»[824]. Апокалипсическое христианство Бердяева было иным порывом, питалось другими интуициями, нежели ивановское дионисийство.

Письмо Бердяева не могло не означать его полного идейного разрыва с Ивановым. Сверх того, мыслитель ворвался в личностные тайники своего адресата и, не прибегая к дипломатичному языку психоаналитиков, недвусмысленно связал проповедь язычества Ивановым с его эротоманией. Впрочем, если вспомнить о способах поклонения Иванова «богу Эросу», выводы автора письма могут показаться мягкими и сглаженными. «Тайна Вашей творческой природы в том, что Вы можете раскрываться и творить лишь через женщину, через женскую прививку, через женщину-пробудителя. Таковы Вы, это роковое для Вас»[825]. Писатель, человек, мужчина получает удар хлыстом. «Рыцарь» Бердяев умел постоять не только за чужую, но и за собственную честь.