В цикле «Corona astralis» Волошин позиционирует себя не только как поэта, но и как гностика, носителя тайных знаний. Это наделяет тем высшим достоинством, которое эзотерик ценит превыше душевного благополучия. Пусть «память нас томит», пускай скорбь кармического знания, вызываемая, в частности, близостью инфернальных существ, является неустранимым фоном душевной жизни – в глазах взыскующего новых посвящений, мистериального созерцания «полночных солнц», это предпочтительнее «забвенья Леты», удела «обыкновенного сознания». Дело в том, что, согласно одному из законов «духовной науки», общей участью человечества на данном этапе его духовно-космической эволюции является как раз утрата памяти о прошедшей земной жизни в период между смертью и новым рождением. В Штейнеровой эзотерике это событие условно соотнесено с древнегреческим мифом: в Аиде, дабы обрести забвение земных скорбей, души умерших должны были погрузиться в воды Леты. «Очищение» (у Волошина «крещение», как мы чуть позже увидим) – освобождение от земной памяти – делает человека в будущей инкарнации оккультным невеждой, но взамен избавляет от скорби кармических воспоминаний. Но Волошин предпочитает этой заурядной судьбе тоску гнозиса. Привлеченный им образ Грааля неявно указывает на антропософию, своеобразно разрабатывающую данный средневековый сюжет:

Итак, цикл «Corona astralis» поэтически проблематизирует специфическое бессмертие антропософского адепта, современного посвященного, достигшего «самопознания» – «прозревшего», обретшего память о своих прошлых воплощениях. Но «непрерывность сознания» и сопутствующее ей «познание высших миров», – антропософское бессмертие, – не приносит, согласно волошинской исповеди, ни света, ни радости, а только «боль», «печаль», муки неволи и одиночество. Евгения Герцык, знакомая с этим опытом Волошина и в Мюнхене узнавшая «из первых рук» многие антропософские секреты, отказалась от «неутешенного» гностицизма и предпочла ему спасительное водительство «Сына и Матери». Волошинское свидетельство – горестное признание, за которым слышатся ноты отчаяния[998], послужило для нее предостережением и отвратило от «пути посвящения»:

* * *

Антропософский эпизод духовной биографии Евгении Герцык завершился ее встречей (20-е числа августа 1913 г.) в имении Веры Гриневич Ольховый Рог с Бердяевым, который отговорил ее от сближения с антропософами. Лето 1913 г. для них обоих было ознаменовано решением проблемы антропософского пути, проблемы Штейнера. Из майского лекционного курса Штейнера Бердяев вынес очень сложное впечатление. «Пока воздерживаюсь от окончательных суждений (о Штейнере и антропософии)», – написал философ жене из Финляндии[999]. Тем не менее Бердяев сразу же занял по отношению к «духовной науке» критическую позицию. В ее своеобразном эмпиризме им усматривалось неправомерное перенесение естественнонаучных принципов на сверхфизическую действительность. Но главное, что коробило в антропософии Бердяева, так это раздробление целостного лика человека и Лика Христа. Примечательно, однако, что Бердяев не произносил в связи с «духовной наукой» слова «атеизм» (Бога в антропософии действительно нет) и пытался говорить об учении Штейнера на языке философии. Реакция Бердяева на антропософию была поначалу в самом деле сумбурной. Он словно не желал смотреть в корень и задавать роковые вопросы: а насколько отвечает действительности то, что возвещает доктор? куда ведет человеческую душу антропософский тренинг? как оценить шокирующую Штейнерову христологию?.. Потому остроумные, как всегда, суждения русского экзистенциалиста об антропософии оставались двусмысленными, незавершенными, свидетельствовали о неспособности вынести хотя бы практигеское суждение, осуществить волевой выбор, – пускай и «предпоследний», а не «последний»…