Круговорот «вечного возврата»; перспектива оказаться в преисподней в компании Люцифера и Аримана, недвусмысленно обозначенная в драмах-мистериях; «остекленевшие глаза штейнерианства»[991], этот взгляд мертвых душ, – все, что Евгения увидела и поняла в Мюнхене, уже вполне могло бы ввести ее в то состояние ступора, в котором в Ольховом Роге в конце августа ее нашел Бердяев. Думается, однако, на мюнхенский опыт Евгении накладывалось еще одно впечатление, усугубляя ее тоску, – свидетельство человека, знавшего об антропософском пути не понаслышке. Последняя из Штейнеровых мистерий называется «Пробуждение душ»; в это «пробуждение» входит обретение кармической памяти — осознание личностью своих предшествующих инкарнаций. Такой «пробудившейся» душой считал себя Волошин: свои меланхолические созерцания, грезы наяву, подобные сновидениям[992], а также некие затруднения в общении с людьми (особенно с женщинами) Волошин объяснял не чем иным, как своей врожденной памятью о прошлых воплощениях. То, что для других – предмет страстного стремления, вожделенный плод напряженного оккультного тренинга, ему – как он полагал – было дано от природы. Ни радости, ни действительно «утешенности» высшее знание ему не приносило. Скорее, оно было родом душевной болезни – меланхолической депрессии, за которую он, однако, держался, считая ее важнейшим, быть может, моментом своей идентичности – источником поэтического творчества.

В «Пробуждении душ» Штейнер однозначно заявляет устами одного из героев: «…страданья/Должно самопознанье порождать»[993]. Опыт Волошина как «души самосознающей», помнящей свое кармическое прошлое, конкретизирует этот тезис. Волошин отнюдь не замалчивал такие переживания: считая их до некоторой степени общезначимыми, он раскрывал их в своих произведениях. Думается, он также делился ими с близкими людьми, к кругу которых принадлежали и сестры Герцык. У Волошина в Коктебеле и у Герцыков в Судаке происходило совместное чтение и обсуждение штейнеровских текстов. «Мы читаем вслух лекции Штейнера», – записал Волошин в дневнике 24 сентября 1907 г.[994] Тогда в судакском «Адином доме» собрались Аделаида и Евгения Герцык с братом Владимиром, Вера Гриневич и Волошин. Вера постоянно перебивала читающего Волошина «вопросами, требующими истины настойчиво и тотчас»; по-видимому, обсуждались не «духовно-научные» частности, а проблемы насущно-экзистенциальные, «последние», как это обыкновенно и бывает в русских разговорах «за полночь». Могли ли эти люди с христианской (несмотря ни на что) закваской, ориентирующей на «память смертную», но и предполагающей чаяние бессмертия, избежать вопроса о бессмертии в антропософской версии?^. — На просьбу Веры привести доказательства истинности Штейнерова учения Волошин тогда ответил: «Мне не надо доказательств»[995]. Он имел в виду, что антропософия для него – факт его собственного опыта. Штейнер учит тому, как в «я» пережить «я» прежних воплощений и, обретя память о предшествующих жизнях, стяжать бессмертие. Но Волошину не нужно этому учиться – он и так все помнит. Помнит – но это не приносит ему ни радости, ни покоя, ни земного счастья. Пребывая как бы половиной своего существа в мире потустороннем, на земле он чувствует себя изгнанником и скитальцем.