Конечно, то, что Евгения Герцык знала об особенностях внутренней духовной жизни Волошина из его собственных уст, – не более чем наша гипотеза. Однако она наверняка читала его поэтический цикл 1909 г. – двойной венок сонетов «Corona astralis». Этот интимнейший текст – не что иное, как исповедальный рассказ о переживаниях, связанных с кармическим «самопознанием», приносящим «страданья», попытка донести до «профанов» тяжкий на самом деле опыт «посвященного». Именно так Волошин конципировал собственную экзистенцию, и мы, разумеется, не беремся судить об адекватности его трактовки. Наверняка волошинские состояния можно описать на языке психоанализа или счесть за поэтическую фантазию, – нам это сейчас не важно. Существенно то, что от Волошина Евгения получила (в личном разговоре или через стихи) представление о живой конкретности антропософского «бессмертия». Волошин, подобно графу Сен-Жермену, всерьез заявлял о своем бессмертии – свидетельствовал (например, в цикле «Corona astralis») о своих переживаниях именно как бессмертной индивидуальности. Данное волошинское свидетельство, наложившись на мюнхенские впечатления, усугубило тоску Евгении, так как тоже говорило о «безрадостности», «неутешенности» избранного ею антропософского пути.

Смысловой центр непростой для понимания поэмы Волошина – последняя строфа одиннадцатого сонета, где говорится о характере бессмертия тех индивидуальностей, которые стоят за лирическим «мы» этих стихов[996]:

«Бессмертие» – это память о прежних жизнях и пребывании в «иных мирах», которую сохранили те, кто прежде, в далекой инкарнации, получил посвящение. В двенадцатом сонете Волошин намекает на посвященность в таинства Изиды лирического субъекта цикла: он «возжигал мистические свечи», его «влекла Изиды пелена». Став уже тогда полноправным гражданином духовного мира, на земле он себя ощущает в изгнанье, в тюрьме; обретя духовное знание, при дневном свете он слепнет. Поднимающиеся из подсознания воспоминания воспринимаются таким «я» как сновидения:

Таким образом, прежний посвященный ныне на земле ведет призрачно-двойственную жизнь: земное бытие чужое для него, но и мир духовный не до конца реален. Он обладает неким сумеречным ясновидением – «слышит трав прерывистые речи» и поющие голоса в звуках морского прибоя, а также понимает свою карму, причинно-следственную закономерность событий, поскольку ему «ясны идущих дней предтечи» (сонет 12). И это полусонное, сомнамбулическое существование предельно мучительно. Оно подобно состоянию глубокой старости человека, прожившего тяжелую греховную жизнь. Такой человек страдает не столько от телесных недугов, сколько от скорбных, а порой и страшных воспоминаний: