Бердяеву было труднее, чем Евгении Герцык, отрешиться от идеи реинкарнации. Когда он заявляет, что «искупляющая благодать» как бы смягчает суровость кармы, он остается на почве оккультного дискурса. Раньше мы показали, что бердяевская теология – это теология Божественного отсутствия. Подобное воззрение исключает молитвенную традиционную мистику: деистический Бог, намеренно покидающий человека, не может быть адресатом молитвы. В очень сложном отношении Бердяева к Церкви это наиболее антицерковный момент. Его собственная позиция является вызовом и Церкви, и оккультизму, – мы имеем в виду возведение им творческой активности человека в ранг религиозной мистики. В трактате 1916 г. преклонению эзотериков перед кармой противопоставляется именно творчество, которое «предполагает преодоление кармы и победу над ней, а не бесконечное изживание ее»[1006]. По понятным причинам детально этот тезис Бердяев не раскрывает. Он апеллирует к кантовской антитезе порядка природы и порядка свободы, веря, по-видимому, что свободный творец не подвластен карме как закономерности природной. Как и Евгения Герцык, Бердяев остается в открытой неопределенности веры. Но вера Евгении на тот момент имеет более конкретный и общезначимый – церковный характер. Бердяевский же идеал (например, в такой формулировке: «светоносная религиозная мысль, творческий гнозис, откровение в человеке Софии Божественной Премудрости, магия познания»[1007]), будучи привязан к уникальному опыту мыслителя-экзистенциалиста, для постороннего слуха звучит риторически.

Глава 5 Грани творчества

Глава 5

Грани творчества

Слово в жизни. Мировидение. Поэтика

Слово в жизни. Мировидение. Поэтика

Евгения Герцык не была профессиональной писательницей и, думается, занималась переводом весьма непростых текстов (достаточно назвать сочинения Ницше, Ф. фон Баадера и неокантианца Т. Гомперца) отнюдь не в первую очередь ради заработка. Но она была человеком слова: «жить» означало для нее доводить свой опыт до словесно оформленной мысли. Быть может, в наше время, написав историко-философскую диссертацию, она вступила бы на научную стезю; в начале XX в. женщины ее одаренности имели статус свободного художника в области словесного творчества (Евгению Герцык здесь можно сравнивать с Анастасией Цветаевой и Зинаидой Гиппиус). «Рано родился вкус к слову»[1008], – вспоминала Евгения свое детство; вкус этот она сохранила на всю жизнь. Свидетельство тому – ее привычка вести дневник, и ныне большую ценность представляют ее порой весьма регулярные записи с 1903 по 1942 г. Собеседница Бердяева и Иванова, личность в высшей степени «диалогическая», Евгения была мастером и эпистолярного слова. Письма и дневники – это та словесная и одновременно жизненная стихия, из которой рождались собственно литературные произведения Е. Герцык. Это исповедальная повесть «Мой Рим» (1914–1915), религиозно-философский трактат «О путях» (1919), литературоведческое исследование творчества Э. По (начало 1920-х), – наконец, замечательные «Воспоминания» (конец 1930-х). Термины «повесть», «религиозная философия», «литературоведение» и т. п. применительно к сочинениям Е. Герцык надо понимать достаточно условно. Ее мысль и слово неакадемичны, для адекватного описания ее словесного творчества следует искать также неакадемичный подход.