К 1921 г. у обитателей дома на судакской «Полынь-горе» уже не оставалось никаких иллюзий по поводу «свободной России». За тюремной решеткой побывали (и только чудом спаслись оттуда) Аделаида, Владимир Герцык, Дмитрий Жуковский; по ночам слышались выстрелы: на Алчаке шли расстрелы, тела убитых падали с отвесной скалы прямо в море. Крым переходил из рук в руки: большевики, немцы, белогвардейцы, опять большевики… Под влиянием окружающих ужасов, изнемогая в борьбе за жизнь близких, Е. Герцык писала в дневнике о большевистских «скоморохах в коже и звездах»: «Несмотря на власть, данную им над нами, несравнимо реальней чувство их призрачности, обреченности, того, что спадет скомороший их наряд – и останется голая, трепетная, опустошенная человеческая душа. Или не останется ничего? Аминь, аминь, рассыпься!»[1063] Но уязвимая в ее отдельных представителях, новая власть в целом, однако, оказалась живучей…

Существование семьи Герцыков шло по двум руслам: одно – это тяжелейший быт, болезни взрослых и детей, схватка с голодом; другое – кипение умственных интересов, жажда нового, творчество. Среди огромного количества умственной пищи, поглощаемой Евгенией, на первом месте были сочинения Н. Федорова, Э. По, О. Шпенглера, новейших мыслителей-французов. Мало-помалу уходили в прошлое символистские искания; у Евгении формируется новое мировоззрение, которое даст ей возможность жить в большевистской России… Попробуем распознать вехи его становления; судьба Е. Герцык помогает понять, как Серебряный век неприметно в сознании людей перелился в стальной советский век и, подобно ручейку, впадающему в реку, исчез, распустился в нем.

Прежде всего реальность обрело то апокалипсическое чувство, которое культивировала у себя русская духовная элита. То, что было декадентской мечтой, стало повседневной действительностью: казалось, что мир вокруг рушится подобно обветшавшему дворцу при натиске грозных стихий. Апокалипсическое настроение Евгении ярко представлено в ее письмах 1922–1927 гг. к Бердяеву – одному из главных идеологов апокалипсических ожиданий[1064]. «Во мне очень возросло чувство конца, близости перехода, перелома огромной важности», видение «гибели культур, которая происходит на наших глазах», – писала она в 1923 году. Апокалипсический конец переживался Евгенией как «конец культуры христианской» и уход из мира Христа: Ему вроде бы нет больше места «в том, что наступает, – в господстве техники, в торжестве материи над идеей» (с. 655). Пока для Евгении еще значима христианская диалектика – именно бедствия обличают «христианскую природу мира как мира катастрофы и разрушения, и гибели»: в конце концов, Христос пришел именно с тем, чтобы свести огонь на землю. А кроме того, перед лицом ужаса бытия ожила нужда в Спасителе – «в нас же гибель, и в нас же Воскреситель». – Тем не менее критичность по отношению к православной Церкви у Евгении нарастает. Правда, она настаивает именно на апокалипсической сути таинств Евхаристии и покаяния, «как бы ни менялись формы» (с. 655). Но эти церковные формы почему-то все больше коробят, смущают ее, и она лелеет мечту об их разрушении. Начавшееся гонение на Церковь в ней «будит надежды» на то, что «через разрыхленные, взбаламученные покровы церковности скорее прорастет семя нового»; «с волнением» она в «живой Церкви» распознает веяние родного для нее духа петербургских Религиозно-философских собраний… Интеллигентская элита Серебряного века не дорожила величественным организмом глубокомысленного византийского обряда, не желая признать, что это чудесный инструмент живой веры, обеспечивающий связь дольнего мира с горним, способный сводить небо на землю и человека поднимать к Богу… Разделяя духовную революционность своей эпохи, Евгения предпочитала сосредоточиваться на «безобразной стороне» Церкви. В 1920-е гг. в ней начал назревать разрыв с Церковью: «Сама не знаю почему, я холодна к церкви, отчего самой мне порой пустынно и тоскливо. Такое у меня чувство, что самое нужное и динамическое во Христе выскальзывает из символики церковной, не отражается в ней», – писала она в 1925 г. Бердяеву (с. 659). Разрастающаяся пустота в душе впоследствии заполнится советскими ценностями.