Получив в «Письмах» «новоязовскую» разработку, категория «дух» придала «философии жизни» Евгении Герцык некий катафатический оттенок. А именно, «дух» женщина-философ соотнесла с волей, следуя опять-таки за Бергсоном. В «Творческой эволюции» сказано: «Жизненное ориентировано в направлении волевого», «жизненный» порядок у Бергсона означает «исходящий от воли»[1086]. Вообще Бергсонова «жизнь» – преемница во многих отношениях «мировой воли» А. Шопенгауэра, уже учившего о том, что органическому в природе присуща «воля к жизни». Не порвавший до конца с религиозной верой и лишь иммантезировавший своего «Бога», откровенный идеалист Бергсон мог себе позволить развивать представления об объективной воле и объективном же духе. «Волюнтаризм» Евгении Герцык по очевидным причинам имеет куда более скромный размах – «духу» и «воле» положены границы человеческого субъекта[1087]. «Духовность не есть горение или писание на духовные темы, – поучает Евгения мировоззренчески отсталую Веру. – <…> Думаю, наши юноши и девушки наибольшую духовность проявляют в моменты жизненных решений, иногда по необходимости внезапных, вообще в поступках» (с. 326, письмо от 7 января 1937 г.), т. е. в волевых актах. О витальном характере «духовности» свидетельствует противопоставление ее Евгенией разуму: «духовны» именно малоосмысленные «юноши и девушки», решения к тому же принимающие не думая, «внезапно». В более раннем письме присутствует еще более витальное понимание Евгенией Герцык «духовной природы мира». Последняя являет себя в органически-плотской «радости» «новых людей»: «Лишь бы была жизнь. И конечно, я вижу жизнь в радости учения, в радости общественных и спортивных состязаний, которая охватила тысячи и тысячи…» (с. 305, письмо от 17 августа 1933 г.). Эта мысль отвечает еще незрелой «философии жизни» Е. Герцык. Но от письма к письму ее мировоззрение обретает все более четкие теоретические формы. В 1937 г. Евгения уже поостережется сводить «дух» к радости спортивных утех. Ей теперь однозначно ясна волевая природа «духа» – он обнаруживается не в чувстве, не в рефлексии, а в деянии. Для своей категории Евгения находит емкий, с огромным смысловым фоном, синоним. Это «die That» – «дело» из гётевского стиха «Im Anfang war die That»: «В начале было Дело» – именно так переводил Фауст первый стих Евангелия от Иоанна.

Здесь, быть может, самая суть, ядро декларируемого Евгенией Герцык философского воззрения. Свою убежденность в том, что «дух» – это «die That», т. е. «дело», «акт», «поступок», она противопоставляет тезису из письма Веры Гриневич. Подруга юности, апеллируя к Толстому, утверждает (согласно цитате в письме Евгении от 19 мая 1937 г.): «“Освобождение – в разоблачении духа от его материального одеяния”» (с. 334). В ответ Евгения выдвигает взвешенную формулировку: «Дух освобождается, совершая какой-то решающий акт именно в области личного – подвиг ли во имя любви, героизм во имя научного достижения…» (там же). «Личное» здесь не столько реабилитирует забытого Евгенией индивидуума, сколько выступает почти что синонимом «материального». «Я против оттенка презрения к личному, материальному, – пишет Евгения Вере. – Это как если бы художник презирал свой материал – мрамор, краски, слово: ведь все земное и есть наше “орудие производства” вечного». Духу для его осуществления в поступке насущно потребна материя, человеческий дух непременно воплощен, – имманентный характер воззрений Е. Герцык оборачивается здесь неким материализмом. И, возражая Вере и «буддисту» Толстому, Евгения, по сути, ограничивает жизнь человека его земным странствием. «Путь человека» «завершается <…> в некоей That, хотя бы незримой» (там же); но как же тогда понимать «вечное», производимое посредством наших «дел»?! – Как видно, размышляя о такой категории «философии жизни» Евгении Герцык, как «дух», мы пришли к ее религии 1930-х гг. и к представлениям автора «Писем старого друга» о бессмертии.