Прежде чем обсуждать ее, сделаем одно замечание. Как только что было сказано, для Кьеркегора отвергнувшая разум вера – необходимое условие чуда. В богословии же Шестова присутствует тенденция считать это «движение веры» также и достаточным условием сверхъестественных – «абсурдных» для разума событий. Шестов часто подает повод считать, что он буквально трактует евангельское положение – вера движет горами. Но такие специфические волевые усилия человека принято называть магическими. Магия же – то, что несовместимо с библейским теизмом, противоположно ему. У Шестова в конечном счете получается, что отказ человека от разума во имя веры (вера, вспомним, для Шестова и сводится к этому отказу) – деяние чисто человеческое, идущее «снизу», – приведет к мировому преображению, возвращению первобытного рая. И Бог для этого вроде бы и ненужен, да ведь, по Ницше, Он умер… Вот что говорится в книге Шестова о Кьеркегоре. «Вера отменяет разум. Вера дана человеку не затем, чтобы поддерживать притязания разума на господство во вселенной, а затем, чтобы человек сам стал господином в созданном для него Творцом мире»[1558]: но такой «господин» – это der Ubermensch, заступивший место Бога – прежнего Хозяина мира. «Безадресной» вере – вере как экзистенциальному акту разрыва со старыми ценностями, обращенному в прошлое, – вообще нужен ли Бог?!.. И вот продолжение шестовской цитаты: «Разум учит человека повиноваться, вера дает ему власть повелевать». Присутствие здесь Ницше еще более явное. Ведь «великая и последняя борьба» за веру во имя Абсурда в этом очень шестовском (отнюдь не кьеркегоровском) тезисе разоблачает свою суть, движущую силу: очевидно, что это воля к власти, воля к могуществу, по Ницше.

Вернемся вновь к Кьеркегору. Второй образ Бога предстает его внутреннему взору, когда, изнемогнув в борьбе за абсурдную веру, он смиряется, переходя на путь разума. Одновременно, утратив Свое всемогущество, Бог Кьеркегора, как и он сам, оказывается во власти Необходимости. Шестов приписывает Кьеркегору чисто фейербаховское представление: «несчастнейшему» датчанину будто бы «стало видно, что его опыт распространяется не на людей только, но и на Бога»[1559]. Речь идет о страданиях несчастной любви, на которые был обречен смирившийся Кьеркегор. На языке христианства приятие своей судьбы со всеми ее превратностями называется крестоношением, но вот интуиция спасительности Креста абсолютно чужда Шестову. Подобную позицию он считает этической и возводит к языческой мудрости: стоический праведник будет блаженствовать и в Фаларийском быке. Когда Кьеркегор «поет страстные гимны страданию», то для Шестова здесь не проповедь Креста, а Фаларийский бык язычников – то же, что amor fati Ницше, также, согласно Шестову, подвергшегося падению в язычество со своего Синая – альпийской вершины, где ему было откровение о «вечном возвращении». – И вот, по Шестову, свое любовное страдание Кьеркегор усваивает Богу – Сыну и Отцу: «Жизнь Христа есть одна непрерывная неудачная любовь, как и жизнь Сёрена Киргегарда. И в Христе, единородном Сыне Божием, живет “тихое отчаяние”. И над Ним тяготеет то же проклятие, что над человеком, он бессилен, хочет, но не может» и т. д. Бог же Отец, слыша с креста вопль покинутого Им Сына, испытывал «бесконечное, глубокое, бездонное страдание» (слова Кьеркегора), но ответить ничего не мог, «как не мог Киргегард ответить Регине Ольсен», ибо над Ним тоже стоит «этическое со своим неумолимым “Ты должен”»[1560]. К подобному богословскому абсурду – образу бессильного Бога – Кьеркегора привело его романтическое фантазирование – еретические спекуляции по поводу внутренней жизни Христа и даже трансцендентного миру Отца. Но Шестов в своей иронии еще дополнительно углубляет абсурдное патрипассианство Кьеркегора: «Надо думать, что и сам Бог, отдав Своего Сына на муки, испытывал блаженство: Он угодил этическому»[1561]. Бог, которому предстоит человек, по Шестову, окутан мраком абсурда: абсурдны «движения веры», но в абсурд заводит и теологический разум. Однако только первый абсурд плодотворен и выводит в царство свободы, тогда как второй абсурд – это тупик, стена, о которую разобьется всякое человеческое усилие.