Разумеется, не все ученые были согласны с такой прямолинейной концепцией. М. М. Богословский по ее поводу написал: «Устрялов вовсе не прав, когда он говорит, что „этот первый шаг к перерождению России был самый трудный“, и не прав вдвойне. Во-первых, в бритье бород, конечно, еще не заключалось никакого перерождения России и, во-вторых, и самый шаг едва ли был очень трудным». Богословский обращал внимание на аномальные для этой концепции явления: брадобритие среди людей Московского царства XVI–XVII вв. было довольно широко распространено[861]. Как это было возможно при всеобщем убеждении, что брадобритие лишает мужчину Образа Божия и ставит под угрозу вечную участь (о чем говорится в Окружном послании патриарха Адриана)?

Но если мы поставим под сомнение само исходное положение, то есть убеждение в том, что вся Московская Русь была единой в отношении брадоношения, а от этого сомнения перейдем к анализу текстов XVI–XVII вв. с целью обнаружить не только сходство между ними, но также индивидуальные и уникальные черты, мы убедимся, что никакого единства в этом вопросе вовсе не существовало даже в церковной среде (см. п. 8 в этой книге). Причем Окружное послание патриарха Адриана против брадобрития в их свете представляется вовсе не выражением взглядов «Руси допетровской» (как считали Устрялов, Есипов и многие другие авторы), а достаточно сложным, книжным и наиболее радикальным из всех когда-либо создававшихся в Московском царстве дискурсов о брадобритии, который был разработан в среде церковных ученых патриаршего круга 1690‐х гг. и ориентирован на образованных читателей, скептически относившихся к церковному мнению о греховности брадобрития (см. п. 15). Более того, интеллектуальная культура Московской Руси конца XVII в. позволяла некоторым ее представителям поставить под сомнение и отвергнуть все аккумулированные в Окружном послании аргументы (см. п. 7–12).

Это открытие помогает нам объяснить и те аномалии, на которые обратил внимание М. М. Богословский. Действительно, если вопросы о допустимости и степени греховности брадобрития относились к числу дискуссионных, причем палитра ученых мнений по этому вопросу была довольно широкой, нечего ждать единства и в практиках брадоношения среди различных социальных групп Московского царства XVI–XVII столетий. В свете всех этих данных Петр I оказывается не столько неким инопланетным гостем, сколько человеком своего времени, одним из многих русских людей 1690‐х гг., сознательно отказавшихся от брадоношения, а до этого отвергших ту аргументацию, которой держались книжники патриаршего круга.