Чьоммо, подумав, что такой случай второй раз не представится, тут же послал к матушке почтовым гонцом письмо, где рассказал все как есть и просил как можно скорее прибыть вместе с Марциеллой ко двору, чтобы не упустить столь великую удачу. Но Лучета, бывшая в то время сильно больна, поручила овечку заботам волка: она попросила сестру оказать ей великую милость — проводить Марциеллу ко двору королевства Кьюнцо по такому и такому делу. Троккола, видя, что удача сама идет ей в руки, пообещала сестре вручить дочку в целости и сохранности ее брату. Вместе с Марциеллой и с Пуччей она села в корабль, а ночью, когда корабль был далеко в море, а моряки спали, вытолкнула племянницу за борт. Но в то самое мгновение, когда Марциелла уже утопала, внезапно появилась некая прекраснейшая сирена, подхватила девушку на руки и увлекла с собой.

Итак, Троккола прибыла в Кьюнцо. И Чьоммо, давно не видевший сестру, обознался, приняв Пуччу за Марциеллу, и сразу повел ее пред очи короля. Король, недолго думая, приказал ей расчесать голову, и, словно дождь, посыпались эти чудовища, столь враждебные истине, что беспрестанно творят обиды ее свидетелям[496]; когда же он заглянул ей в лицо, то увидел, что, тяжко дыша от дорожной усталости, она испустила изо рта струю пены, будто от настоящей бумажной мельницы[497]; а когда опустил глаза долу, увидел целую поляну зловонных трав, один взгляд на которые вызывал тошноту.

Прогнав с глаз долой Пуччу и ее матушку, король за оскорбление, нанесенное его сану, осудил Чьоммо пасти гусей. И Чьоммо, убитый случившимся и не понимая, как это все могло произойти, выводил королевских гусей за город, где отпускал их гулять, куда им угодно, вдоль морского берега, а сам залезал в камышовую хижину и все время до вечера, когда надо было возвращаться, просиживал там, оплакивая свою судьбу.

А когда гуси разгуливали по берегу, Марциелла, выходя из морских волн, кормила их печеньями из королевской сдобы[498] и поила розовой водою, да так щедро, что каждый из них скоро стал толстым, как боров, и глаза их уже почти не открывались от жира. И, возвращаясь вечерами в свою загородку, что была прямо напротив королевского окна, они заводили такую песню:

Король, каждый вечер слушавший эту гусиную музыку, наконец велел призвать Чьоммо и стал расспрашивать его, как и чем кормит он гусей. И Чьоммо ответил: «Только свежей травкой луговой и ничем другим». Но король, не поверив ответу, послал тайно за ним верного слугу, чтобы проследил, куда он водит гусей. И тот, идя по следу, увидел, как Чьоммо забрался в хижину, оставив гусей гулять на воле, как они сами направились к берегу, и только подошли, в тот же миг вышла из моря Марциелла — не думаю, что столь же прекрасной выходила из пены волн сама матушка того Слепца, который, как сказал поэт, не ищет иного подаяния, кроме плача[499]. Увидев ее, слуга, пораженный чуть не до исступления ума, побежал к своему господину рассказать, сколь прекрасный спектакль довелось ему видеть на песчаной сцене морского берега.