Забегая чуть вперед, замечу, что примерно через полгода в хронологии и создания романа, и повествования в нем Левин начнет априорно определять суть «известного неизменного характера рабочего» через якобы осознаваемое «русским народом» «призвание» — «заселять и обрабатывать огромные незанятые пространства» (324/3:29). Такое утверждение плохо согласуется с его же резонным скепсисом в отношении стереотипов «народа», которыми оперирует его брат, профессиональный мыслитель Сергей Иванович Кознышев, и с умением видеть в крестьянах нетождественных друг другу индивидов. (С Кознышевым, кстати сказать, в отличие от Облонского, Левин не решается обсуждать идею своей книги, хотя в их летних спорах о земстве, о пореформенной роли дворянина-землевладельца и проч. это было бы вполне уместно.) Вот как характеризуется различие между братьями на момент, когда Левин еще не вполне развил свою концепцию «призвания» русского народа:

Сказать, что он знает народ, было бы для него то же самое, что сказать, что он знает людей. Он постоянно наблюдал и узнавал всякого рода людей и в том числе людей-мужиков, которых он считал хорошими и интересными людьми, и беспрестанно замечал в них новые черты, изменял о них прежние суждения и составлял новые. <…> / В случавшихся между братьями разногласиях при суждении о народе Сергей Иванович всегда побеждал брата, именно тем, что у Сергея Ивановича были определенные понятия о народе, его характере, свойствах и вкусах; у Константина же Левина никакого определенного и неизменного понятия не было, так что в этих спорах Константин всегда был уличаем в противоречии самому себе (229/3:1).

Это расслоение трактовки имеет прямое отношение к генезису текста. Образ Левина, противящегося кознышевским обобщениям насчет крестьянства, восходит к ранней редакции, где, между прочим, второй персонаж является не единоутробным, а родным братом протагониста и зовется Сергеем Левиным[1148]. А установление Левиным «абсолютного данного» антропологических свойств рабочего прямо-таки вторит интересу самого Толстого к проблеме крестьянских переселений и земледельческой колонизации заволжских степей — интересу, который, как уже отмечено, заявил о себе несколько позднее, в 1875 году.

Ни персонаж романа в завершенном через два с лишним года тексте, ни его автор в своей невымышленной реальности не продвинутся много дальше начального этапа каждый в своем книжном проекте. (Толстой уже после завершения АК напишет вереницу вариантов зачина по-новому задуманных «Декабристов»[1149], расширит и концепцию, и хронологию «народного» романа, сделает в этом русле еще ряд проб, изумительных по новизне языка в литературной передаче речи крестьян и описании их быта, но все эти вещи — за вычетом опубликованного при жизни автора отрывка — останутся в набросках[1150].) Тем не менее для обоих это был важный момент. Сама смежность начинаний автора и персонажа — или, формулируя то же в позитивистских терминах, попыток автора отразить свое воззрение на аграрный мир сразу в двух крупных произведениях — эта смежность дает ключ к углубленному пониманию социального контекста, в котором предпринимаются левинские попытки самореализации, так или иначе котируемой в его среде.