Глава 5 ДАЛЬНИЕ ЗЕМЛИ КОНСТАНТИНА ЛЕВИНА И ЕГО «НЕПОСРЕДСТВЕННОЕ ЧУВСТВО» СОЦИАЛЬНОЕ ПОЛЕ ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНОГО НАИТИЯ

Глава 5

ДАЛЬНИЕ ЗЕМЛИ КОНСТАНТИНА ЛЕВИНА И ЕГО «НЕПОСРЕДСТВЕННОЕ ЧУВСТВО» СОЦИАЛЬНОЕ ПОЛЕ ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНОГО НАИТИЯ

1. Автор и персонаж сквозь призму генезиса текста

1. Автор и персонаж сквозь призму генезиса текста

На исходе зимы 1874/75 года Толстой, незадолго перед тем начавший сериализировать АК, и Константин Левин[1127] в качестве его персонажа в продолжающем создаваться романе задумали каждый свою особую книгу, где тем или иным образом должен был быть представлен неортодоксальный взгляд на российское крестьянство.

Где-то во второй половине февраля или начале марта 1875 года, почти одновременно с мучительной болезнью и смертью девятимесячного сына Николая и в круговерти доработки и сдачи в печать Части 2 АК, Толстой стремительно написал два коротких отрывка. Это были варианты начала романа, о котором он тогда же сообщал Н. Н. Страхову: «[Я] задумал новую поэтическую работу, к[оторая] сильно радует, волнует меня <…>»[1128]. Именно об этом романе два года спустя, все еще обремененный завершением АК, он говорил жене, передавшей его слова по свежим следам в следующей часто цитируемой (и уже цитированной на этих страницах выше) записи:

«[В] новом произведении я буду любить мысль русского народа в смысле силы завладевающей». И сила эта у Льва Николаевича представляется в виде постоянного переселения русских на новые места на юге Сибири, на новых землях к юго-востоку России, на реке Белой, в Ташкенте и т. д.[1129]

Еще позднее, в 1878 году, этот замысел сомкнется с возобновившимся интересом Толстого к декабристской теме, от первого подступа к которой полутора десятилетиями ранее он перешел к «Войне и миру». (Поэтому в толстоведении к незавершенному роману «Декабристы» отнесены и довольно тщательно обработанные главы раннего, начала 1860‐х годов, проекта, и неблизкие им как фабульно, так и стилистически этюды второй половины 1870‐х[1130].) Этот новый роман — «из народного быта», как продолжал определять его сам автор и после разочарования в замысле[1131], — был призван представить многоуровневую, динамичную панораму жизни России первых десятилетий XIX века, по своему социальному охвату превосходящую «Войну и мир»: встреча сосланных за Урал декабристов с крестьянами-переселенцами мыслилась одним из сюжетных узлов.

Начал же Толстой наброски «народного» романа с темы крестьянского переселения. Больший из двух написанных в конце зимы 1875 года вариантов[1132] — это эскиз сцены мирской сходки, на которой обсуждается выход из общины нескольких семей, так оправдывающих свое намерение переселиться: «На то царский указ был, чтобы селился христианский народ на татарские земли»[1133]. В речи низов «татарскими» могли именоваться любые «восточные», населенные преимущественно мусульманами степные территории за Волгой. Сюда относились и те самые земли башкир, приток переселенцев на которые заметно возрос с 1860‐х годов и куда в 1870‐х (но едва ли позднее) тянуло самого Толстого, видевшего в них тогда один из объектов приложения русской «завладевающей» силы и пытавшегося завести на собственной новокупленной земле в соседней Самарской губернии крупное прибыльное хозяйство[1134]. Самое имущее из выделяющихся семейств состоит из трех молодых женатых братьев с детьми, а возглавляет его отец братьев старик Дементий Фоканов, чьи внешность, слова, жесты и действия описаны автором с явной симпатией. (Памятливый читатель АК может услышать значимый отзвук в фамилии старика[1135].) Почти безропотно уступая давлению деревенских старейшин, обеспокоенных утратой тяглецов-плательщиков и потенциальных рекрутов, Дементий откупается суммой в 200 с лишним рублей, которая идет в счет податей не только с его, но и с других выделяющихся семей на целых три года вперед. Через яркую зарисовку механизма круговой поруки («[П]одатями нас не помилуют, не спросят, хороши ли, дурны [ли] земли, а денежки с души по 7 рублей подай хорошие», — говорит на сходке антагонист переселенцев[1136]) автор очерчивает контуры внутреннего конфликта в общине — между большинством и теми семьями или индивидами, которые почему-либо — в силу ли зажиточности, предприимчивости или готовности к риску — выбиваются из общей массы. Толстой той поры — о чем еще пойдет речь ниже — был гораздо дальше от будущего себя — критика столыпинской реформы, нацеленной на слом общины[1137], чем от себя — молодого помещика, который в 1856 году, вскоре после неудавшейся попытки договориться с собственными крепостными об условиях их освобождения, узнав на своем опыте, что значит разговаривать с крестьянской сходкой[1138], пометил в записной книжке: «Община до такой степени стеснительна, что всякой член ее, ежели только он немного выходит из животного состояния, стремится выйти из нее»[1139].