Следующий лист изображает ложе с возлежащей на нем Невестой. Авторы ярославских и вологодских росписей повторили гравюру со всей точностью, на которую были способны, и если что переделали, то только потому, что не вполне понимали язык гравюры.

Еще один лист представляет Христа, восседающего рядом с Невестой[574]. В латинских виршах говорится об олене, который поэтому играет в данной композиции более заметную роль, чем в других. И снова русский иконописец 1690 года умеет придать своей фреске на ту же тему больше значительности и прелести, чем мы видим в оригинале, с которого он это заимствовал. Главные фигуры сильно испорчены, но хорошо сохранившаяся интимная сцена второго плана получила в толчковской фреске новое очарование. Наконец, на паперти Воскресенского собора в Романове-Борисоглебске тот же сюжет расцветился фантастическими узорными «травами» пейзажа, согласно общему духу романовских росписей. Здесь мы видим сразу три сюжета серии, скомпонованные вокруг внутреннего окна паперти. Это одна из лучших фресок собора, обладающая, особенно в боковых фигурах верхней части, подлинной монументальностью. Вверху представлена Невеста, молящаяся Христу и приемлющая от Него «велию благодать», изливаемую из отверстой раны Спасителя при посредстве «Слова жизни», как начертано по-латыни на книге в руках Господа. Автору фрески Воскресенского собора надо было, по условиям данного места на стене, совершенно изменить расположение фигур гравюры, подняв среднюю, главную, и опустив боковые. И следует отдать ему справедливость, он сделал это с изумительным мастерством, не только не испортив оригинала, но напротив того, подняв его ценность на такую высоту, с которой гравюра Пискатора кажется ничтожной художественно и любопытной только со стороны сюжета. Иконописцу толчковской паперти не удалось достигнуть такой ясности композиции, но и он благодаря упрощенным линиям и ритмичности фигур не мельчит стены, оставаясь настоящим декоратором[575].

В числе других сюжетов, заимствованных из Библии Пискатора, отметим деталь из жития пророка Елисея, на южной стене Ярославской Ильинской церкви. Одноцветное воспроизведение не дает, к сожалению, даже отдаленного представления о красоте этой необыкновенно колоритной и цветистой фрески. В ней найден бесподобный по звучности золотисто-желтый тон спелой ржи, с которым чудесно гармонируют голубые, розовые и красные рубахи жнецов. У Пискатора в его композиции нет и намека на красоту, ожидающую посетителя Ильинской церкви.

Остается еще сказать о нескольких сюжетах, появившихся в русских росписях независимо от Пискатора и пришедших, вероятнее всего, с юга и юго-запада после Симеона Полоцкого и Сильвестра Медведева. Здесь, прежде всего, останавливает внимание весьма слабая в художественном отношении, но знаменитая со стороны чисто иконографической и очень импонирующая нашим археологам фреска на паперти церкви Иоанна Предтечи в Толчкове, известная под названием «Плоды страстей Господних». Это – расцветшее древо Креста, из цветов которого выросли руки, поражающие смерть, грозящие аду и венчающие славой Церковь[576].