Пискатор снабдил свои гравюры краткими латинскими подписями – виршами, объясняющими текст и переведенными вскоре на русский. Русские вирши вышли значительно длиннее и выспреннее, но, видимо, пришлись тогдашним москвичам по вкусу, ибо иконописцы любили помещать их на иконах и особенно на фресках. Переводились эти стихи не раз, но наибольшей известностью пользовались переводы-вирши Симеона Полоцкого, относящиеся к 1676 году, и Мардария Хоникова, монаха Чудова монастыря, а позже книгохранителя Московского печатного двора, написанные в 1679 году[569].

Какую роль играла лицевая Библия в жизни русского иконописца, видно из некоторых документов Оружейной палаты. Так, в 1687 году у известного царского мастера Салтанова «сбежал неведомо куда» бывший у него «по записи» ученик, захватив с собою краски и несколько других предметов, между которыми самым ценным была «Библия в лицах с иными прибавочными листами, цена десять рублев с полтиною», т. е. на современные деньги – около 150 рублей[570]. В 1677 году у не менее известного царского мастера Безмина подобная же Библия приобретается для самого царя Феодора Алексеевича, который был не только большим любителем живописи, но и сам обучался рисованию и иконописи. Это был, по-видимому, один из списков амстердамского первого издания – «Библия письменная в лицах, которая писана на латинском языке и переплетена в белую кожу»[571].

Если русский иконописец, при всем бережном отношении к преданиям и благоговейном почитании древних икон, никогда не ограничивался рабским копированием старых образцов, то, конечно, еще менее мог он слепо повторять Пискатора. Вся история древнерусской живописи ясно показывает, что искусство не стояло на одном месте и, невзирая на весь свой консерватизм, развивалось постоянно, уйдя далеко от Византии. Пискатор также был не просто повторен, а весьма своеобразно переработан. Даже тогда, когда русский мастер брал целиком композицию из Пискатора, у него выходило произведение насквозь русское, и нередко только при очень внимательном и детальном сравнении голландского «перевода» с русской фреской можно найти следы заимствования. Такое сравнение гравюр Пискатора с различными вариациями одной и той же темы, встречающимися на стенах нескольких церквей, дает иногда возможность установить более или менее вероятные даты в тех случаях, когда летопись их нам не оставила.

Почти на всех папертях ярославских церквей встречается изображение «Столпотворения Вавилонского», заимствованное из Библии Пискатора. В соборе Толгского монастыря вся эта композиция передана довольно близко к оригиналу, и только непонятная русскому иконописцу перспективная разница в величине первопланных и дальних фигур оказалась несколько «исправленной». Он целиком повторил главную фигуру Пискатора, но оставить этого «нагого мужа» на церковной стене, конечно, не рискнул и надел на него русскую рубаху и портки. Он буквально повторил группу со слоном и двумя верблюдами, сохранив в общих чертах контуры всех трех всадников, и лишь благоразумно приблизил все это, увеличив масштаб. Даже мистический диск с надписью и ангелами вокруг взят здесь у Пискатора, взята и архитектура Вавилонской башни, очень наивно понятая, и только сильно изменен пейзаж, в котором изображен вдали Вавилон. В конце концов, несмотря на прямую перерисовку многих деталей композиции, в этой фреске нет ничего голландского, и даже ничего западного, – она столь же русская по форме и духу, как и любая русская икона первой половины XVII века.