Знаменательно, что иконописцы, переносившие гравюры Пискатора на церковные стены, часто создавали произведения неизмеримо более ценные и значительные, чем эти заурядные академические композиции. Иногда им удавалось подниматься на высоту, вызывающую в памяти русские росписи большого стиля. Такова фреска Толчковской паперти, изображающая Давида, разрывающего пасть медведя. И здесь все взято у Пискатора, но какая разница![573] Там – посредственная иллюстрация, почти виньетка, несмотря на то что гравюра сделана с большой картины; здесь – монументальная живопись, серьезная композиция, в которой проявлено бесподобное понимание декоративных задач. Трудно лучше решить данное пространство стены, чем оно решено здесь, ибо не пропал ни один кусок ее, причем нет ни малейшей перегруженности композиции. Все сочинено с мудростью, достойной большого мастера, все введено в ритм и звучит как музыка. Натуралистически трактованный медведь Пискатора претворен русским иконописцем в ритмический, подлинно декоративный силуэт зверя. И зверь этот много страшнее добродушного голландского медведя, да к тому же он и просто жизненнее, ибо в нем несравненно больше силы и движения. Еще ритмичнее овцы, напоминающие певучие по линиям классические барельефы. Даже оживленная группа левой половины фрески, при всей ее жизненности, выдержана в тех же ритмических формах.

К числу самых популярных сюжетов в росписях конца XVII века относится история царя Соломона и «Песнь Песней» в том мистическом ее понимании, какое выработано было на Западе и пришло в Россию, как кажется, только вместе с Библией Пискатора. Серия открывается листом, иллюстрирующим слова песни о «Невесте», в образе которой символизирована Церковь, как «Невеста Христова». Здесь изображен Христос, стоящий под яблоней и подающий коленопреклоненной Невесте цветы, – сюжет на слова первой главы «Песни Песней», переложенный Хониковым в следующих виршах:

Фреска Ипатьевского монастыря, как и все ранние заимствования из Пискатора, и здесь трактует сюжет с большей свободой, чем роспись Толчковской церкви. В первой чувствуется та же рука, что и в истории Иосифа и Пентефриевой жены Николомокринской церкви: в ней бесконечно больше красоты и артистизма, чем в Толчковской (1691 г.), повторяющей всю композицию гравюры. И опять Гурий Никитин здесь не побежденный, а победитель, ибо его фреска значительнее и прекраснее оригинала Пискатора. Любовь к ритму и певучим линиям сказалась с особой силой в том внимании, которое он уделяет символической фигуре оленя, красиво скачущего на фоне гористого пейзажа.