— Я поеду последним, — неожиданно вмешался Стефан. — Переночую на Хожей и займусь Ренатой. Завтра мне обязательно надо быть в библиотеке.

— Ведь не ты же должен ехать, а Анна…

— Мы поедем вместе. Не пускать же ее одну. Мадемуазель Кристин рассказала, какие теперь порядки на нашей почтенной узкоколейке.

— В таком случае позвоните в Варшаву, успокойте Ренату. Это правда, что «декавку» украли из гаража? Что за странное стечение обстоятельств: Рената, которая так боится бомбежки, лишена всех средств передвижения. Нет-нет! Поезжайте к ней сейчас же, не ждите до вечера. Девочки хотят, чтобы их мать была здесь завтра, с самого утра. Ты привезешь ее, Стефан?

— Я предпочел бы… — попытался предложить свой план пан Стефан.

— Нет. Данута, беги наверх. А ты, рыбка, поцелуй меня на прощанье.

Иногда она так называла Анну из-за ее морских глаз. Анна подошла и крепко обняла прабабку.

— Помни, с тобой ничего плохого случиться не может. Ты под моей опекой, как говорят кельтские легенды, а я не упаду от черной молнии. Я еще не дотянула до девяноста и собираюсь жить долго, дольше, чем мой дед, мне надо побить его рекорд…

Прабабка улыбнулась, и Анне вдруг стало грустно оттого, что ей уже пора ехать во взбудораженную, неспокойную Варшаву. Она так хорошо себя чувствовала в «Мальве», открытой спокойному небу, как цветок, привлекающий насекомых в жаркий августовский день.

Когда Анна шла с дядей Стефаном по узким улочкам к станции, уже начало смеркаться. Ей вспомнились жениховские отъезды Адама на поезде, который около полуночи сигналил своему единственному пассажиру, их горячие прощания, так непохожие на то, что она пережила на вокзале, в толпе призывников. Анна даже вздрогнула, вырванная из этих воспоминаний голосом дяди Стефана, о котором она успела забыть.

— Я хотел… Хотел извиниться, объяснить. Хотя это бессмысленно. Мне совсем не хочется, а все время получается так, что я резок с тобой. Если можешь это понять — пойми. Иногда я сам не знаю, что со мной творится.

— Это ничего, ничего, — прошептала Анна.

В полном молчании они дошли до станции и сумели влезть в битком набитый поезд. В нем в основном ехали мужчины, которые получили повестки. Их провожали семьи, дети, но настроение здесь было совсем другое, чем на вокзале в Варшаве: не было никакой паники, общей истерии, грубой борьбы за место в поезде. Значит, те, кому предстояло воевать, были гораздо более спокойными и уравновешенными, чем те, которых возраст или страх загонял в виллы, стоящие среди привислинских берез и сосен. Из первого вагона доносилось даже хоровое пение.