— Ты тоже позволишь Павлу себя завербовать? Надеюсь, ты понимаешь, что рано или поздно немцы все равно узнают, кто ты.
Кука рассмеялась и пригладила свои непокорные волосы.
— Представь себе, я даже позволю Павлу себя «похитить».
— Не понимаю.
— Не понимаешь? Ты, чей родственник, переправленный через «зеленую границу», приземлился сегодня на территории Уяздова?
— Значит… переброска из Варшавы?
Кука нахмурилась, но кивнула головой.
— Когда мой муж сражался в Польше, я оставалась здесь. Но сейчас он во Франции, где формируются новые польские дивизии. Я хочу быть с теми, кто сражается. Здесь наши раненые уже поправляются, а там, в полевых госпиталях, пригодится каждая пара умелых рук. Разве тебе не хочется быть сейчас в Париже, а не в Варшаве?
— Нет, — резко ответила Анна. — Настоящему шампанскому, которое ты, возможно, будешь пить в Париже, я предпочитаю то, что ты влила в меня силой тогда, в первые дни сентября. Поэтому я выбираю Варшаву. И майора Толимира.
— Выбираешь страх, — шепнула Кука, до боли сжимая пальцы Анны, глядя на нее одновременно с сочувствием и интересом. — Жаль, — добавила она, — что я не смогу бояться вместе с тобой здесь.
Всю территорию бывшей Польши, особенно генерал-губернаторство, охватил страх.
Расстрел в Вавре, новый метод палачей — коллективная ответственность, аресты, тюрьма Павяк, застенок в аллее Шуха. Смерть Недзялковского, Ратая и других политических деятелей. Все более глубокие рвы, куда падали изрешеченные пулями тела.
— Что такое — эти облавы? — допытывались раненые.
Анна как раз едва избежала одной из них. Она вышла из библиотеки на Маршалковскую, чтобы купить «Новый варшавский курьер». Мальчишки — продавцы газет бежали стайкой от площади Спасителя, но когда она остановила одного, тот зашипел:
— Газета? Сейчас? Бегите! Облава!
Впервые она увидела людей, внезапно бросающихся бежать, ныряющих в подворотни, в магазины или сворачивающих в переулки. Бежали женщины, волоча за собой детей, бежали девушки, подростки и пожилые мужчины. Это не было шествие устало шаркающих ногами людей, как в сентябре, это было паническое бегство: кто-то кого-то обгонял, кто-то падал, башмаки стучали о плиты тротуара… Безумный бег без оглядки. Когда-то Анна видела большое стадо скота, которое пастухи загоняли на огороженное пастбище. Тогда грузные тела так же падали, сталкивались на бегу, сметая все на своем пути, и так же ритмично гудела под их копытами земля. Сгон скота, предназначенного на убой…
И снова грузовики вывозили из города ненужный хлам. Только на сей раз не книги, а людей. Некоторых — на перемол, других — помоложе — в пересылочный лагерь на Скарышевской, а потом на работы в рейх. Вербовочная контора на Новом Святе слишком долго пустовала, а плакат «Поезжайте с нами в Германию» никого не соблазнял пуститься в путешествие и претерпел удивительную метаморфозу. В сумерки чья-то смелая рука исправила текст: «Поезжайте сами…», и пришлось отказаться от этой формы агитации. Вместо добровольного выезда из Варшавы — выезд принудительный: в обыкновенных грузовиках на вокзал или в зеленых полицейских фургонах в лес, в Пальмиры, на расстрел.