Паула вдруг взорвалась:

— Пью потому, что мне противна забитая фрицами Варшава, куда пришлось вернуться, чтобы… чтобы… А, ладно, один раз скажу правду, но ты молчи, не то наши тебя пристукнут.

— Паула!

— Отстань! Надоела мне изысканность твоих Корвинов и Толимиров. А сегодня я запиваю провал, или ошибку, сама не знаю, как сказать. Это я, понимаешь, я отправляла Уршулю из Варшавы, а ее затем схватили и расстреляли под Краковом! До этого — Гелена Марусаж, а теперь — она. Явка в Закопане, в вилле «Дафна», окончательно провалилась. Осталась одна я — невезучая связная. Упьюсь сейчас в доску… С горя.

— В Закопане переправляли людей за границу через Татры?

— С конца тридцать девятого. Тогда это нам как-то удавалось. Немцы не обращали внимания на женщин, ведь у их баб одно дело — кастрюли да пеленки. Поэтому «Бронке» удалось побывать в Белграде и вернуться в Варшаву. А теперь они все попались. Скажи, бывает так, чтобы один человек постоянно приносил другим несчастье?

— Нет, конечно, нет.

— Врешь. Хочешь, как Павел, меня утешить. Но я-то знаю. Наш курьер, лыжница «Горская», передала из тюрьмы записку, просит прислать ей яд. Не может больше выдерживать допросы, пытки. А кто к ней направил отсюда двух парней? Я. Вот тебе и переправа через «зеленую границу». Теперь со всеми ними гестаповцы поиграют в снежную бабу.

— Что за баба?

— Не слыхала? Ты ничего не знаешь! Это такая пытка в зимнее время. Под дулом пистолета арестованных заставляют голыми залезать в сугробы и… Что с тобой?

— Ничего, но… Принеси… Принеси чего-нибудь горячего.

— Сейчас. Только смотри, не хлопнись в обморок!.. На, глотни этой адской смеси. Я возьму еще две кружки, это нас сразу поставит на ноги. Теперь, когда рядом со мной подружка и мне не нужно уже никого никуда переправлять, можно наконец позволить себе выпить еще пару глотков.

— Паула!

— Молчи и пей! Швабы не цепляются к пьяным. И уж во всяком случае, к пьяным бабам.

— Это может плохо кончиться, — пробормотал Адам, когда Анна передала ему разговор с Паулой. — Она всегда слишком много болтала и пила слишком много, а теперь у нее есть повод залить горе.

— Почему ты никогда не говорил, что грозит тебе, мне, а особенно курьерам Главного штаба? Я слыхала о пытках, но так же, как Берт, не особенно в это верила. И просветил меня только человек, который хватил лишку. Это нечестно, дорогой.

Адам рассердился и, впервые за то время, что она знала его, повысил голос.

— А что немцы здесь с нами выделывают, это «честно»? — почти кричал он. — Это соответствует Женевской конвенции? Мы для них — «недочеловеки», туземцы, обреченные на истребление, как некогда индейцы, и — в отличие от них — даже лишенные права жить в резервации. Смерть, повсюду смерть! В снежных сугробах, на поляне в Пальмирах, в подваршавских лесах, на каждом углу. Ты разве не знаешь, что в поляка можно стрелять, если он, проходя мимо немца, держит руку в кармане? Что расстреливают невинных, случайно попавших в облаву? Пытки! Зачем о них знать, думать, говорить? Чтобы бояться? Твоей Пауле за ее выступление в кафе следовало бы задать трепку. Жаль, Павел этого не сделает.